— Девочки, вы всегда меня спасаете, — ласково сказала она, хотя ни Надя, ни Даша не помнили, когда же они спасали Лукошкину. — Вы в воскресенье ведь пойдете на танцы? Надя с мужем, конечно? Вы не зайдете за мной? Вам близко. Один интересный мужчина сказал, что хочет видеть меня на танцах…
— Заводской мужчина? — лукаво поинтересовалась Даша.
— Да, здешний, — кисло сказала Изольда. И тут же, спохватившись, добавила: — Но он не такой, как все…
— Мы не пойдем на танцы, — сказала Надя.
— Приглашены куда-нибудь? — осведомилась Лукошкина.
Надя не нашлась что ответить, а Даша бойко возразила:
— Мы в воскресенье в двадцатое унээровское общежитие идем.
— В двадцатое? — ахнув, растерянно переспросила Изольда. — Там же ни одного хорошего мальчика нет. Это не общежитие, это уголовщина. Вас убьют там!
Даша загадочно свистнула.
— Пойду, меня сменщик ждет, — быстро сказала она и выбежала из конторы.
Давно выздоровела Фаина. Возвращаясь из банка, она заходила в ясли и приносила домой завернутого в окаймленное кружевами одеяльце черноглазого розового мальчугана. Он весело агукал, очень редко плакал и научился сам, без помощи матери, держать свою верткую головку.
Отношения, так необычно завязавшиеся между Фаиной и Лилей в дни болезни молодой матери, незаметно превратились в дружбу. Не матери и не невестке, а именно скромной и предупредительной, мечтательной Фаине несла Лиля свои девичьи секреты. И Фаина, разглядевшая под внешним легкомыслием Лили доброе и отзывчивое сердце, свежий, хотя до сих пор плохо развивавшийся ум, вдруг прониклась к Лиле уважением и взялась ее «перевоспитывать», тем более, что и Лиля, хоть и была ее ровесницей, относилась к ней как к старшей: ведь Фая уже и техникум окончила и матерью стала.
Фая и Лиля часто встречались на кустовых комсомольских собраниях. Обе занимались в кружках по изучению истории партии и дома часто вместе читали книги. А уж стоило одной прочесть, книжку и похвалить ее, другая не успокаивалась, пока не прочитывала тоже.
Однажды вечером Фая, покормив и уложив в кроватку заснувшего сына, стирала пеленки. Сегодня она получила письмо от мужа. Он писал, что жив и здоров, проходит военную науку, но скучает по ней, по сыну, считает дни, оставшиеся до возвращения домой.
Фая, согнувшись над стиральной доской, намыливая и оттирая белье, задумчиво улыбалась и напевала свою любимую песенку:
Фая, оставив стирку, подошла к кроватке, посмотрела на спящего сына, улыбнулась и снова подошла к корыту.
Ласково журчала вода, падая с доски в корыто. Мягко светила электрическая лампа под розовым абажуром. Тюлевые шторы, сплетаясь с морозными узорами на окнах, — свадебный подарок от банковского коллектива — делали небольшую комнату удивительно уютной.
В коридоре захлопали двери, раздались резкие голоса. Фая покачала головой: «Опять у Куренковых скандал». Дверь Куренковых захлопнулась, и снова лишь невнятный шум доносился сквозь стену. Потом снова стук в коридоре, тупой грохот, звон разбитой посуды… Внезапно дверь в Фаину комнату распахнулась, и вбежала Лиля. Девушку было не узнать. Всегда тщательно причесанные волосы ее были растрепаны, широко раскрытые глаза блестели, как безумные. На губах размазалась краска.
Лиля почти упала на стул возле Фаины и, уткнув лицо в мокрое полотенце, комкая его, громко разрыдалась. Перепуганная Фая, бросив белье, подбежала к ней, но Лиля уже вскочила, схватила Фаю за руку.
— Идем… Я боюсь… Он убил ее.
В комнате Куренковых, заставленной множеством тяжелых и дорогих, но большей частью старых и безвкусных вещей, валялся, беспомощно растопырив ножки, обеденный стол. И рядом с ним на осколках разбитой посуды навзничь лежала Раиса. На лице ее, сквозь потеки крови, проглядывал страшный синяк. Рая дышала — грудь ее под стареньким синим джемпером тяжело поднималась. Над ней стоял муж, он был пьян, но в глазах его хмель прошел, глаза были испуганные. Бабка, тоже растерянная, подбежала с миской воды и тряпкой стала мочить невестке лоб.
Фая потом сама удивлялась, как она в первые минуты могла оставаться спокойной. Она стала командовать. Послушный Осип помог ей и Лиле перенести жену на кровать. Потом Фая, попросив Лилю посмотреть за ребенком, бегала в аптеку, советовалась с провизорами. И только когда Раиса, наконец, тяжело раздвинула отекшие веки, Фая почувствовала себя способной говорить с Куренковым.
— Вы человек или зверь? — задыхаясь от волнения, спросила она Осипа.
Фая думала, что Осип начнет оправдываться, смутится, захочет уйти…
— Ты… мне… указывать? — хрипло закричал Осип. — Ты кто? Жена без мужа? — и, шатаясь, пошел на Фаю, но по глазам его Фая поняла: он притворяется, что пьянеет, и грубость у него напускная, ему стыдно так вести себя.
