Фая и опомниться не успела, как Лиля и бабка подхватили ее под руки и насильно вывели из комнаты.
Через несколько минут Лиля, снова горько плача, сидела на диване в Фаиной комнате.
— Брат всегда так… — сквозь слезы говорила она. — Я тебе прежде не говорила, потому что ты такая — обязательно вмешаешься. А он… он тогда бы и тебя стал бить. И Раисе только хуже бы было.
— Ну, знаешь! — удивленно сказала возмущенная Фаина. — Разве нет на него управы?
— Найди ее! — зло выкрикнула Лиля, ставшая совсем безобразной в слезах.
— И найду! — сказала Фая.
Но Лиля тут же испуганно схватила Фаю за руку.
— Что ты? Нам всем тогда житья не будет. А Раиса… Она все равно скажет, что он ее не бил, она боится.
— Она скажет, — повторила Фаина. И воскликнула: — А мы с тобой! Двух свидетелей достаточно.
— Ой, Фая, — испуганно сказала Лиля. — Я? Нет, нет, ты выбрось это из головы.
— Тоже откажешься? — горько улыбнувшись, спросила Фая.
— Откажусь! — запальчиво крикнула Лиля. — Мне жить, моя семья.
— Эх, Лиля, — вздохнула Фая, с участливым сожалением глядя на подругу. — Прости меня, Лиля, дура ты, дура, а еще комсомолка.
Фая помолчала, потом продолжала, глядя прямо в широко раскрытые Лилины глаза:
— Мы с тобой о коммунизме говорили. А вот если такие люди будут, с такими поступками, разве мы придем к нему? И неужели твоя совесть позволит молчать? — Слово «молчать» Фая произнесла брезгливо.
— И пусть, я не коммунистический человек, — вспыхнув, сказала Лиля и отвернулась.
В кроватке заплакал ребенок. Фая быстро встала, подошла к нему, взяла на руки.
— Витя, Витюшка…
Успокоила несколькими ласковыми прикосновениями рук, поцеловала в нежный розовый лобик. Вернувшись, опять села на диван и, расстегнув кофточку, стала кормить сына.
Лиля молчала.
Фая, чувствуя в руках своих подвижное, упругое тело мальчика, думала о будущем сына, о своем будущем. «Как много мерзости в жизни, — думала она, — только потому, что мы позволяем ей гнездиться рядом с нами, боимся поцарапаться, вырывая ее…» Фая хотела сказать Лиле, что на первом же собрании она расскажет всем комсомольцам о сегодняшнем случае, о том, как отнеслась к нему комсомолка Лиля Куренкова. Но Фая сказала иначе. Сказала просто, проникновенно:
— Лиля, помнишь, мы говорили о Соболеве? Как думаешь, он поступил бы так, как ты?
— Соболев? — медленно поднимая голову, сказала Лиля. — Нет, он нет…
Даша Хохлова любила воскресенья. Не потому, что в эти дни не нужно было идти на завод. Завод она любила, ей даже казалось: если б наступили дни, когда не нужно было предъявлять коричневый пропуск в дверях проходной и в гудящем цехе, где каждый шаг, каждая деталь имеет свой особенный смысл, командовать рожденьем живого неповоротливого кабеля, жизнь ее стала бы удивительно пустой.
Но перед воскресеньем в просторной трехкомнатной квартире Хохловых, в столовой, на стол стелилась чистая скатерть, а на кухне бабушка «творила» пироги. Семья у Хохловых большая — «сам-семь». Даша уже работала, сестренки и братишки бегали в школу. В семье каждый знал свое дело: бабушка готовила, мать стирала, Даша бегала в магазины и на рынок, если она уходила на завод не в утреннюю смену.
Даша любила воскресенья за то, что в эти дни можно вволю поболтать с подружками, посмеяться.
Но в выходной было очень много времени, и было оно какое-то рыхлое: ткни — и лопнет. Однажды на лекции лектор сказал: отдыхать надо уметь. И Даше после этого стало казаться, что она не умеет отдыхать.
Иногда мать, лаская Дашу, говорила:
— Мужа бы тебе хорошего, дочка. Жить бы тебе с ним как за каменной горой, не знать ни заботушки, ни работушки.
— Да я с тоски тогда помру, — смеялась Даша.
Дашина мать сама всегда работала. А говорила она так больше потому, что так принято было говорить.
О себе Даша думала с пренебрежением. Подумаешь, простая работница — уйди она, встанет на ее место другая, что от этого изменится? Но об этом Даша думала мало. Просто ей всегда было хорошо.
В то утро, когда надо было идти на воскресник, Даша проспала. Потом понадобилось заштопать чулок: «Обойдутся без меня», — решила она.
Полуодетая, Даша повалила на кровать младшую сестренку Олю и щекотала ее за то, что та утащила у нее и спрятала туфлю. Девочка визжала и брыкалась. Сестры любили повозиться. В это время в коридоре раздался легкий быстрый топот и ворчанье матери: «Разденьтесь же, разденьтесь, ох и козы!» В комнату влетели, прямо в валенках и пальто, Надя Веснянкина и с нею девушка из третьего цеха.
— Да-аша! — удивленно протянула Надя, увидев подругу непричесанную, в расстегнутой блузке. — Ты это что?
— А что? — Даша улыбнулась, сверкнув подковкой ослепительно белых ровных зубов.
— А воскресник?
— Я уже про него и думать забыла, — рассмеялась Даша и в одних чулках побежала в другую комнату за стульями, чтобы усадить девчат. На бегу крикнула: — Да раздевайтесь!
— Да-аша! — уже испуганно воскликнула Надя. — Мы ведь за тобой. Мы вышли на воскресник, нас собралось всего человек сто, и нам велели идти за неявившимися.
— Ну? — на полдороге остановилась Даша.
