Заводскую территорию поделили на участки. Каждый комсомолец работал как умел. Зина Гаврилова поднимала из-под снега сложенные возле тарного цеха, годами пролежавшие там старые, изношенные детали машин так, точно она боялась, что они взорвутся. Она пришла на воскресник в шляпке и в туфлях на высоких каблуках.
Веснянкины как-то быстро пристроились работать вместе; Шурка все время шутя придирался к жене, а Надя совсем не обращала на него внимания и все пыталась подсчитать, сколько же даст комитету выручка за металлолом.
Ала больше бегала и командовала, чем работала.
Возле узкоколейки Мишка Корнюхин один грузил на машину старые, негодные рельсы, несколько лет валявшиеся в штабелях. Даша Хохлова стала помогать ему.
Михаил посмотрел на Дашу, как на ребенка, в присутствии которого ему очень неловко.
— Хохлова, уйди, тяжело ведь, — сказал он.
— Ну и тяжело! — беспечно отозвалась Даша, подхватывая рельс, который Мишка поднял с другой стороны.
Михаил быстро перехватил рельс посередине, чтобы меньше тяжести досталось Даше, и с недоумением посмотрел на нее.
— Постояла бы лучше, — посоветовал он.
— Правда? — засмеялась Даша. Ей всегда было смешно, когда она видела Мишку Корнюхина. Большой и неуклюжий он, но работает ладно. Ее забавляло, что он смутился.
Положив рельс, Даша подошла к Михаилу и попыталась застегнуть на нем телогрейку.
— Простудишься, — сказала она.
А солнце заливало снег, вдоль полотна узкоколейки припорошенный черными точками паровозной сажи. Иногда легкое облачко закрывало солнце, и тогда набегала серая тень, но солнечные лучи выбивались из-под облака и ложились вдали между другими дальними корпусами — там снег оставался ярким, бело-кремовым. Хотя был мороз, солнце уже грело, и местами, где рельсы ночью заиндевели, на них появились лужицы и капельки воды — над рельсами, над шпалами стал подниматься пар. Поэтому Даша, стараясь не становиться на рельсы, чтобы не промочить валенки, полезла в кузов машины — компактней уложить рельсы. Она во всем любила порядок. Спросила оттуда:
— Миша, ты же по выходным домой ездишь, отчего не уехал?
— Так сегодня воскресник! — ответил Корнюхин.
На соседнем участке трое комсомольцев из четвертого цеха тоже разыскивали под снегом лом и, когда находили что-нибудь покрупнее, торжествующе играли на губах туш:
— Тра-та-та-та-та-та, та-та-та-та-та-та!
И вдруг там раздался крик:
— Что вы, черт вас возьми, куда тащите?
— На машину!
— Да что это такое, вы не видите?
— Утиль, по-моему. Вася, как ты считаешь, это утиль или не утиль?
— Утиль второй сорт, — тоненько пропищал Вася.
Даша посмотрела. Разъяренный заведующий гаражам в незавязанной, с болтающимися ушами шапке-ушанке стоял перед комсомольцами, раскрылатившись, как наседка перед цыплятами.
— Это утильсырье?
— Нет, а по-моему, это деталь-сирота, — невозмутимо сказал первый комсомолец, высокий, тонкий и чем-то напоминавший Веснянкина.
— Это мотор, не видите, что ли? Оставьте сейчас же. Я сказал, значит — все.
Вася нагнулся и зачем-то понюхал его.
— С душком, — задиристо заключил он, поднимаясь.
— Я вот тебе покажу с душком! Я из тебя дух вышибу!
— Товарищ «вышибало»! Не надо! Давайте по-деловому решим этот вопрос, — вмешался высокий комсомолец.
— Какой еще вопрос?
— Мы, может, по сходной цене у вас этот моторчик купим?
— Я вот вам куплю!
— Ну если вы сами купите, это еще лучше. Только обращайтесь в другой раз поаккуратнее. А то у вас шоферы, я сам видел, плакаты пишут: «Не держите детали под открытым небом!»
— Я требую категорически: сейчас же оставьте эту территорию!
— Слышишь, Вася? Давай поспорим с ним, что больше от нас он ничего не потребует.
— Давай.
— Пари?
— Пари.
— На что?
— На этот моторчик.
— Товарищ Цылева! — закричал заведующий гаражом, увидев проходившую Соню.
Соня Цылева работала вместе со всеми — она пришла на воскресник в брюках; сначала ее можно было увидеть на всех участках, а потом она задержалась в группе четвертого цеха, которой достался самый трудный, заснеженный участок.
— Что, товарищ Голышев? — серьезно спросила она, подходя.
— Заберите сейчас же своих комсомольцев! Вы посмотрите, чуть мотор не унесли. Это безобразие!
— А вы в другой раз не оставляйте деталей во дворе: имейте в виду, ничего не останется! — лукаво улыбнувшись, сказала Соня.
Соня чувствовала себя на новом посту уже достаточно уверенно и время от времени по-хозяйски оглядывала усыпанный молодежью заводской двор.
Мимо Сони пробежал Павел Куренков.
— Павлик! Как дела? — остановила его Соня.
— Да вот машины нам задерживают.
— Павел! Ты расстроен чем-то? — вдруг обеспокоенно спросила Соня.
Павел отвернулся. Он хотел ответить «нет», хотел пройти мимо, но нечаянно опять взглянул на Сонино разрумянившееся от работы и от мороза лицо, в ее синие доверчивые и заботливые глаза.
— Да Галина, понимаешь… Стирка у нее сегодня, ну и трудно ей с ребенком одной. Просила воды принести, то, другое…
— Ну, так пойди помоги ей! — подумав, сказала Соня.
— А потом опять скажут… — Павел махнул рукой.
Соня, снова улыбнувшись, взяла Павла за рукав.
