И вот однажды Павел Куренков привел Корнюхина в одну из клубных комнат, где лежали новенькие штанги, купленные на средства, вырученные за металлолом. Мишка играючи поднял шестидесятикилограммовую штангу, попыхтел и поднял стокилограммовую. Михаил стал тренироваться и скоро так увлекся, что дня не мог прожить, чтобы не зайти в клуб.
— На городскую спартакиаду поедешь! — обнадеживали Михаила не без зависти приятели-штангисты.
После этого ни у кого уже не было сомнения, что самое подходящее для Корнюхина дело — быть физоргом.
Шли недели и месяцы, но, несмотря на это, над группой Варежки смеялись все физкультурники, потому что физкультурники там были аховые.
— Да чего ж делать, если никто не хочет заниматься этой физкультурой, — недоуменно объяснял Михаил.
В цехе поговаривали, что не следовало Корнюхину давать серьезных поручений, он «такой». Но Соня, у которой на заметке были самые примечательные и трудные ребята из разных цехов, в это не верила. Ведь сумел же Михаил создать одну из лучших в заводе молодежных бригад. Недавно из министерства пришло письмо, в котором значилось, что бригаду Михаила Корнюхина утвердили в звании бригады отличного качества. А в случае с Дынниковым он оказался даже боевее, чем следовало. Соне хотелось, чтобы Мишка перестал быть «медведем», чтобы он стал живым и интересным парнем, ведь не может же он оставаться таким. И Соня решила дать Михаилу неожиданное, не по характеру, казалось бы, поручение.
— Неспособный я, — проговорил Михаил.
— Неужели неспособный? Я просто в это не верю.
— Соня, ты знаешь, у него пальцы загружены очень важной работой… во-первых, — сказал Веснянкин. — А во-вторых… во-вторых, у него дистрофия.
— Да подождите, ребята. Хватит дурака валять.
— Ну, не умею я, — упрямо сказал Корнюхин.
— Давай договоримся, Миша: ты будешь делать только то, что умеешь, а что не умеешь, мы за тебя сделаем, поможем. Ладно?
Когда Соня ушла, Корнюхин долго молчал. Потом вдруг нашелся:
— Шурок! Ты мне должен. Вот руководи вечером за меня.
— Тю! — Веснянкин даже присвистнул. — Это же комсомольское поручение.
— Ну что ж, поручение. Главное, чтоб вечер был.
Но ребятам затея уже понравилась.
— Чего задаешься, Шурок? — раздались голоса. — Проспорил?
— Мишка! — возразил Шурка, — если я за тебя работать буду, тебе от Цылевой, знаешь, как влетит?
— А ты за меня не работай! — забасил Михаил. — Ты мне говори, где чего сделать. Ты на это смекалистей меня, я знаю.
— Ну ладно, — миролюбиво сказал Шурка. — Говорить буду. Ты только не переживай. Спокойно! У тебя дистрофия, тебе переживать нельзя.
Вместе с Дашей в клубную комнату, где хранился спортивный инвентарь и стояли любимые Мишкой Корнюхиным штанги, вошли Чоботова, Белкина, Алена Бубнова и еще несколько молодых строителей.
Унээровские общежития были теперь совсем не такими, как прежде. На другой день после разговора между Костоломовым и Пургой в общежитие пришли мастера. Двадцатый барак отремонтировали, перегородили. И огромная девичья комната превратилась в четыре маленькие, которые поражали необыкновенными переменами: и чистеньким, словно опустившиеся белые облака, бельем и цветами на посветлевших окнах.
Белкина и Кузнецов, недавно зарегистрировавшись в загсе, жили теперь отдельно, а остальные девушки разместились по нескольку человек в комнате. В общежитии заманчиво звучало радио.
Но зато в общежитии даже у Тоси Белкиной на стене появились нелепые бумажные ковры, на которых были намалеваны тигры с человеческими лицами. Алена Бубнова повесила картинку, с которой глядела баба с глазом до уха, рядом с нею торчала беседка и приписано: «Грезы». «Неужели нельзя это повыбросить? — спрашивали заводские комсомольцы у молодых строителей. — Ведь есть же хорошие репродукции Шишкина, Айвазовского…»
Когда начали готовиться к вечеру, Даша пригласила молодежь из «своего общежития», так она называла двадцатый барак. Обращалась она к Чоботовой и еще к двум девушкам из ее комнаты, которые недавно подали заявление в комсомол. Но неожиданно откликнулась Бубнова, в эту минуту заглянувшая к девушкам, чтобы одолжить у них чайные стаканы.
— Я петь умею. Не верите? Девочки, я могла бы даже выступить на вечере, — но тут же Алена с равнодушным отчаянием махнула рукой. — Только у меня надеть нечего.
— Найдем, чего надеть, — заверила Даша, мигом сообразив, у кого из девчат можно одолжить платье для Алены.
— Только тебя нам не хватало, Алька! — заметил Мухин, появившись из-за плеча Алены; он по-прежнему захаживал в общежитие. — Сиди на месте и не суйся никуда.
— Ладно уж! — нехотя ответила Алена.
Но когда девчата оделись и вышли, Алена, накинув на плечи платок, догнала их.
