На пороге дома Игоря встретила Наталья Петровна, жалкая, сгорбленная. Он почувствовал что-то недоброе. Поцеловав мать в морщинистую щеку, решительно шагнул в дом, прошел в комнату, в которой жил вдвоем с Тамарой. Странный беспорядок был вокруг: не прибрано, раскиданы книги, распахнут шкаф. Прежде всего Игорю хотелось прибрать в комнате, но когда Игорь обежал ее глазами, тотчас заметил, что на столе, придавленная чашкой, белела записка.
И Игорю, мальчишкой рвавшемуся на фронт, вдруг стало страшно взять эту записку. Он прежде заглянул в шкаф. Платьев Тамары не было.
И тогда похолодевшими руками Игорь взял записку:
И приписка:
Странные мысли проносились у Игоря в голове. Он не мог ни поймать, ни осмыслить их. Игорь почувствовал, что задыхается. Надо уйти куда-нибудь, уйти отсюда. Скорее. Рванувшись, он почти выбежал из комнаты. Но, столкнувшись с матерью, остановился, нежно привлек ее к себе. Сказал, взяв себя в руки:
— Ты не волнуйся, я пойду пройдусь.
Ночь Соболев не спал. Он бродил по городу, потом ушел далеко в лес. Не чувствуя сырости, он переходил широкий, разлившийся весной ручей. Дубы и ели шумели над ним. Заполыхал по-майски не угасший на ночь, алой струйкой замерший где-то на севере закат. Превратившись в восход, он осветил поднимавшуюся от речки и уходившую далеко, к другому городу, белесую извилистую дорогу. Тянулись вдоль нее придорожные телеграфные столбы, аккуратные, выкрашенные поперек белыми широкими полосами.
Игорю казалось, что природа смеется над ним, просыпаясь во всем своем весенне-летнем великолепии красок, звуков, напоенная свежим утренним ароматом. Игорь не в силах был видеть эту могучую, покоряющую, вечно живую красоту. Измученный, возвращался он домой. Бледно глянули на него комнаты, показавшиеся пустыми, хоть мать зачем-то суетилась, что-то пыталась сделать в них.
Игорь вышел в сад. И здесь весело, звонко пели птицы. Через улицу, тоже в саду, пожилой рабочий, раздетый до пояса, увалисто приседал, делая зарядку. Неторопливо подгоняя лошадей, в город въехали колхозники, они сидели на груженных доверху чем-то подводах, наверно ехали на базар торговать. В этом же направлении тянулись молочницы в белых косынках с бидонами.
Игорь не знал, сколько он так простоял, словно в оцепенении. Уже прошли рабочие, потянулись служащие. Вот и Силин идет.
— Здравствуй, Игорь! — издалека закричал Гриша. — Пошли, пошли, уже без десяти девять. Пора! Да что с тобой? Посмотри на… — Силин оборвал на полуслове и, подойдя вплотную к Соболеву, почему-то тронул его рукой. — Игорь, — сказал он голосом, которого Соболев никогда не слышал у него, — простым, отзывчивым и удивительно человеческим.
— Тамара… ушла…
Силин понял, что произошло непоправимое. Он решил, что говорить об этом с Игорем сейчас не стоит. Тамара ему никогда не нравилась. Она раздражала Гришу тем, что была всегда хорошо одета, что сознавала какие-то свои, неведомые Силину достоинства, и еще тем, что носила всегда большие, тщательно уложенные локоны. Силин за последнее время привязался к Соболеву, он тут же решил, что Игорь с Тамарой и должны были разойтись, ведь Игорь гораздо лучше своей хорошенькой и, наверное, не очень умной жены. Силин вошел в сад и под руку увел Игоря в дом. Он понял, что Игорь всю ночь не спал, уговаривал его прилечь, не обязательно сейчас же идти в горком.
— О Тамаре переживать не стоит, она дрянь, если способна на такой поступок, — пробурчал он под нос.
— Не смей так говорить о Тамаре! — резко сказал Соболев.
За окном зафырчали машины.
Силин взглянул в окно и радостно воскликнул:
— Ну, поехали наши лагерники!
Улицей, в направлении из города, неторопливо и бережно двигались расцвеченные флажками и убранные кумачом грузовики; в них, прикрывшись белоснежными панамками от ярких лучей солнца, ехали пионеры: девочки в белых кофточках и мальчики в белых рубашках. Они с любопытством разглядывали окраины города. На лицах их были ожидание интереснейших лагерных приключений и радость, что они будут. Над улицей, обгоняя машины, лился звенящий хор детских голосов.
пели в одном грузовике.
