— Ты, Петро, шибко грамотный, так вот и раскумекай мое предложение, — сказал Терентий. Он поднял с земли ветку и разломил ее пополам. — Это для примера. Что, если не всю шашку — четыреста граммов тола — под рельс класть, а половину? Сам знаешь, туго у нас с боеприпасами.
— Хватит ли? — усомнился Оборя.
— Проверим. Получим экономию, а врагу — лишний расход на ремонт. На стыках рвать надо, там рельс послабее.
— Ну что ж, Тереха, давай проверим половину шашки у нас на учебном пролете.
Вологдина слушала беседу партизан и размышляла о том, как просто говорят они о своих боевых операциях, словно о чем-то обычном, будничном. Никто ни слова о значимости того, что делает, о том, что жизнью рисковал не единожды. Война, говорят, ранит, калечит души. Петра Оборю да и Терентия должна бы ожесточить, но не стали хуже, грубее эти ребята. Добрые, хорошие парни, хотя знают, что завтрашнего дня для них может и не быть.
Когда уходили с партизанских посиделок, Катя поделилась с Петром этими думами.
— Так рассуждаешь потому, что сама добрая душа. Хотя, наверное, ты прав, но я о себе мало думаю. Добрый ли, злой — какая разница. Надо воевать, а не философствовать. Нам с тобой главное — победу приближать.
Во имя этой победы все больше взрывов гремело на железных и шоссейных дорогах. Летели из Берлина приказы: прикрыть… предотвратить… уничтожить… Рыскали патрули вдоль дорог. Фашисты вырубали лес у насыпей, ставили проволочные заграждения и минные поля. Но остановить набиравшее силу море народного гнева, море, у которого уже не существовало отливов, было невозможно.
Медленно поднялись вверх жерла орудий, стальные направляющие реактивных установок и застыли, готовые к бою. Словно неведомый исполин натянул гигантский лук, шестидесятипятикилометровое древко которого проходило по ораниенбаумскому плацдарму — от Старого Петергофа до Лебяжья, а тетива — по Кронштадту и его могучим фортам.
К вражеским позициям понеслись огненные стрелы с белесыми газовыми хвостами — реактивные снаряды. Над фашистскими укреплениями взметнулись клубы черного дыма, заполыхали вспышки, слившиеся в завесу сплошного огня, и казалось, задрожала, застонала промерзшая земля.
Не успели рассеяться газовые клубы у реактивных установок, как басовито, раскатисто заговорила артиллерия. Залпы орудий сотрясали морозный воздух над Кронштадтом и докатились до Ленинграда. С опаской выходили из домов, выглядывали из окон жители: не стреляет ли снова по городу враг? Но снаряды не рвались на улицах, и люди поняли: свершается, наконец-то свершается столь долгожданное возмездие!
То натягивалась, то снова опускалась тетива огромного лука, обрушивался на врага шквал огня артиллерии 2-й ударной армии, фортов ораниенбаумского плацдарма, кронштадтских береговых дальнобойных орудий, главного калибра балтийских линкоров и крейсеров.
Черные дымы разрывов заполнили снежную равнину. В редких просветах среди них через стереотрубы и бинокли было видно, как взлетали вверх многопудовые бревна и камни вражеских блиндажей и дзотов, поднимались над землей вырванные с корнем вековые деревья.
Больше часа над узким десятикилометровым участком предстоящего прорыва бушевал огненный смерч. А когда он стих — так же неожиданно, как и возник, — вперед пошли танки и матушка-пехота. Это было 14 января 1944 года.
Для тесного взаимодействия с наступающими наземными войсками командный пункт авиации Балтийского флота был оборудован рядом с командным пунктом 2-й ударной армии. С тревогой смотрел начальник штаба ВВС флота на представителя штурмового авиаполка капитана Вологдина. Полковник знал то, о чем капитан мог лишь догадываться. Действия авиации фронта начались еще вчера, до начала общего наступления по снятию блокады Ленинграда. Дальние бомбардировщики нанесли удары по железнодорожным узлам и местам сосредоточения фашистских войск. Ночью самолеты ВВС флота бомбили вражеские коммуникации, пункты управления.
И сегодня план был рассчитан на максимально возможное использование авиации. Большие задачи возлагались на базировавшиеся на ораниенбаумском пятачке штурмовики. И как назло, не повезло с погодой. Облака низко нависли над землей, не выше пятидесяти — ста метров. Полковник уже получил сообщение, что полеты фронтовой авиации по метеоусловиям отставлены — ее аэродромы сплошь закрыл туман, пришедший с Ладоги.
— Хочу уточнить, вы «илы» лучше знаете, — сказал полковник, пристально глядя на Вологдина, — смогут ли они летать в такую погоду. Армейское командование все понимает, не приказывает, просит нашей поддержки.
Все это начальник штаба авиации высказал таким тоном, по которому трудно было понять его собственное мнение, словно решение зависело только от капитана. Вологдин еще раз взглянул через стереотрубу на поле боя, потом, взвешивая каждое слово, ответил:
— Сможем летать, если пехотинцев поддерживать не группами, а одиночными самолетами. Наводить их на врага будем по целеуказаниям наступающих.
Полковник с облегчением вздохнул — его мнение совпадало с мнением летчика, — нагнулся к Михаилу и, тронув его за плечо, проговорил:
