Вихров закрыл книгу. Он только что прочел «Бэлу» и теперь, подперев рукой голову, задумался над прочитанным. Внутренне переживая за обиженного Печориным Максима Максимовича, он сразу решил, что на месте Печорина обласкал бы доброго старика. «А правда ли, говорят, что в Печорине Лермонтов вывел себя? — думал Вихров. — Вряд ли, конечно… Хотя все может быть». Ему вдруг захотелось взглянуть на портрет поэта. Он поднялся из-за стола и, придерживая саблю, вышел в вестибюль. Здесь было темно. В эту холодную весну 1920 года улицы не освещались. Топлива было в обрез. Над Лермонтовским проспектом, как и над всем Петроградом, лежал густой мрак. И лишь над дальними крышами поднималась луна, бросая неясный, матовый отблеск на большой бронзовый памятник, стоявший в школьном сквере меж голыми липами.
Вихров отошел от окна и включил люстру. Вдоль потемневших стен проступили тускло отсвечивающие золотые рамы картин и портретов, кирасы с перекрещенными под ними прямыми палашами и чуть искривленными саблями, полуистлевшие штандарты полков — свидетели побед русской конницы, видавшие Бородино, Берлин и стены Парижа… Пройдя мимо картины, изображавшей штурм Шипки, Вихров подошел к портрету Лермонтова. Как хорошо было знакомо ему это большелобое лицо с темными усиками! Но теперь он смотрел на него не так, как обычно, а с чувством какого-то тревожного любопытства, словно хотел прочесть ответ на те мысли, которые так волновали его.
Часы гулко пробили три. Пора было делать обход.
Вихров отошел от портрета.
«А сколько раз он смотрелся в это самое зеркало!» — подумал Вихров, задерживаясь у большого стенного зеркала, вделанного в старинную черную раму. На этот раз зеркало отразило совсем юное, с розовым оттенком красивое лицо с прямым носом и синими глазами. Оглядывая надетую парадную гусарскую форму, он еще раз взглянул на портрет и, внутренне ощущая приятную близость к поэту, направился в свой эскадрон.
Пройдя длинным коридором, он остановился у одной из наполовину застекленных дверей и посмотрел через нее. На стуле около двери подремывал — клевал носом — дневальный. Неладно подогнанный меховой кивер с высоким тонким, как свеча, белым султаном съезжал ему на нос. Дневальный поправлял его сонным движением и вновь принимался кивать, словно с кем-то здоровался.
Вихров толкнул дверь и вошел в дортуар. Дневальный вскочил.
— А где дежурный по эскадрону? — спросил Вихров, оглядывая койки и узнавая на них знакомые лица спящих товарищей.
— У пирамиды, — показал дневальный, с трудом превозмогая одолевшую его зевоту и стараясь всем своим видом показать, что он даже и не думал дремать.
Вихров узнал маленькую фигуру Тюрина, который, увидя его, подхватил гремевшую саблю и заспешил к нему навстречу.
— Ну как у тебя? — спросил Вихров, когда Тюрин подошел и представился.
— На Шипке все спокойно! — бодро сказал Тюрин.
— А кто это не спит? — Вихров показал в дальний угол, где, обложившись книгами, спиной к ним сидел за прикроватной тумбочкой широкоплечий человек.
— Копченый. Я ему уже сколько раз говорил, чтобы спать ложился, а он, понимаешь, и слушать не хочет. Да еще грозится.
Вихров знал, что Дерпа имел только начальное образование, но, обладая огромной старательностью и большим самолюбием, он не хотел отставать от товарищей и просиживал ночи над книгами.
Вихров подошел к Дерпе и присел подле него на свободную койку.
— Ну, как дела? — спросил он участливо.
Сердито засопев большим носом, Дерпа взъерошил волосы.
— А чтоб она сказилась, чертова гипотенуза! — проговорил он с такой злобой в голосе, что, казалось, превратись сейчас гипотенуза в живое существо, он тут же изрубил бы ее на куски.
— Давай я тебе помогу, — с готовностью предложил Вихров.
Он взял табуретку, подсел к тумбочке и принялся втолковывать товарищу теорему…
— А ведь понял! Ей-богу, понял! — радостно заговорил Дерпа, когда Вихров закончил объяснение и отложил карандаш в сторону. — Как же ты, браток, все понятно объяснил! Вот спасибо, так уж спасибо… Слышь-ка, я тебе за такое одолжение полпайки хлеба дам! — объявил он решительно.
— Да ты что, смеешься? — сказал Вихров, улыбаясь и ласково глядя на товарища, которого очень любил за смелость и силу. — Тебе одному надо десять таких пайков. Ишь удивил!
— Я читал в газете сообщение Петрокоммуны: завтра всем рабочим будет выдано по ползайца, — вспомнил Тюрин. — Может быть, и нам перенадет?
— Пол зайца! — подхватил Дерпа. — Да я бы, братцы, сейчас один полкоровы съел! У меня от воблы уж ноги не ходят.
— Ничего, — успокоил Вихров, — скоро выпуск. Поедем по частям. Там будет лучше… Ну, ложись спать, Дерпа. До подъема три часа.
Он пошел из дортуара. Всюду на тумбочках и табуретах лежали аккуратно сложенные алые доломаны, ментики, рейтузы, медвежьи кивера с белыми султанами и красными шлыками. Вихров знал, что с обмундированием вообще было плохо, поэтому петроградскому гарнизону и была выдана как выходная парадная форма гвардейских полков, ранее хранившаяся на окружных складах.
