Говоря это, он искоса посматривал строгими навыкате глазами в сторону дверей, откуда каждую минуту мог появиться Брусилов и где маячила за стеклом фигура выставленного сторожить курсанта.
— Да так и сделаем: трубить сбор, и баста, — повторил он внушительно, повертывая к Миловзорову свое старое, с отвисшими щеками лицо и хмуря густые серые брови.
— Да вот еще что потрудитесь, пожалуйста, передать адъютанту…
Он не закончил. Парадная дверь громко хлопнула, и в приемную вбежал курсант.
— Приехал, товарищ начальник! — доложил он веселым и несколько встревоженным голосом.
Вихров, все время стороживший на лестнице, услышав голос курсанта, быстро спустился в приемную и, ожидая распоряжений, встал позади Миловзорова. Он никогда не видел Брусилова, но теперь, увидев входившего в приемную стройного старика с резко очерченным свежим лицом и вытянутыми в ниточку длинными седыми усами, сразу понял, что это и есть Брусилов. Упруго ступая, вошедший направился к заспешившему навстречу ему начальнику курсов. Пока тот представлялся и здоровался с ним и с сопровождающим его комиссаром курсов Дгебладзе, горбоносым средних лет человеком, Вихров успел рассмотреть, что на Брусилове была фуражка с желтым околышем и выгоревшая офицерская шинель с темными следами погон. Пристально вглядываясь в лицо старика, он не сразу услышал, как Миловзоров шептал ему: «Что ж вы стоите, батенька мой? Бегите, передайте Гетману играть сбор». Прыгая через ступеньку, Вихров быстро взбежал вверх по лестнице.
Огромный Белый зал с высокими мраморными колоннами и хорами для музыкантов был залит ярким солнечным светом.
Курсанты, твердо отбивая шаг и в такт звеня шпорами, по три в ряд входили в широко раскрытые двери. Лучи солнца играли на расшитом желтыми шнурами сукне доломанов, на белых ментиках и синих рейтузах. Над рядами плыли султаны меховых киверов с алыми шлыками. Сверкала до блеска начищенная медная чешуя подбородных ремней.
Эскадроны выстраивались.
Командир учебного дивизиона, полный человек среднего роста, с торжественным выражением на бритом лице, картинно изгибаясь назад и, видимо, упиваясь собственным голосом, покрывавшим все звуки, залился протяжной командой:
— Дивизио-о-он!
Выдержав паузу, во время которой слышался только дружный, в два темпа, стук ног по паркету, он, быстро опустив поднятую над головой руку, отрывисто оборвал:
— … Стой!
Строй, дрогнув, замер. Наступила мертвая типична. И как раз в эту минуту в глубине выходящего в зал коридора послышались быстрые шаги. Несколько сот глаз без команды повернулись направо: в открытых дверях появилось командование.
Стоявший неподалеку от правого фланга Вихров оказался в нескольких шагах от Брусилова и теперь с любопытством смотрел на него, живо представляя себе рассказанный Гетманом случай под Карсом.
«В критическую минуту придти на помощь солдату и спасти ему жизнь. Как это хорошо!..» — думал он, во все глаза глядя на инспектора кавалерии.
Брусилов вынул из кармана носовой платок и вытер усы.
— Товарищи курсанты, — заговорил он негромким и уже старческим голосом, — мой приезд к вам совпал с событием чрезвычайной важности. По только что полученным сведениям коварный враг без формального объявления войны вчера вторгся в пределы нашей дорогой Родины… Сейчас где-то кипит бой, и наши герои самоотверженно дерутся на фронте…
Возбужденный гул голосов прокатился по залу. Курсанты, переглядываясь, подталкивали друг друга локтями, задние подступали к товарищам, стоящим впереди.
Тюрин прокрался в это время к дверям зала (благо от эскадрона было не более сотни шагов) и заметил движение в зале, но что там говорили, он не мог разобрать. Он только видел встревоженные лица товарищей и слышал изредка долетавшие до него слова Брусилова, который, судя по его жестам, что-то горячо говорил курсантам. Но вот Брусилов сделал несколько шагов к правому флангу, и голос его стал слышен отчетливее.
— … Через несколько дней многие из вас будут удостоены высокого звания командира, — говорил он. — Носите это звание с честью. Помните, что командир — воспитатель широких народных масс. В первую очередь он должен любить Родину, быть честным человеком и обладать высоким чувством товарищества… Карьеризм, личные интересы, зависть, интриги не должны быть свойственны нашему командиру…
Вот всё, что я хотел вам сказать. Прозвучала команда по эскадронам. Разговаривая между собой возбужденными голосами, курсанты расходились.
— Да, да, Петр Евгеньевич, — говорил Брусилов начальнику курсов — Пилсудский умышленно затягивал переговоры, чтобы успеть собрать силы и нанести внезапный удар…
Он вдруг остановился и, видимо чувствуя на себе чей-то взгляд, поднял голову. Поодаль у дверей стоял старик и пристально смотрел на него. Удивление и радость появились на лице Брусилова.
— Позвольте, да ведь это Гетман? — проговорил он не совсем еще уверенным голосом, вглядываясь в лицо старика. — Гетман! — позвал он.
— Здравия желаю, ваш… — старик запнулся, — товарищ инспектор! — бодро отчеканил он, выступая вперед.
Брусилов подошел к трубачу и обнял его.
