Возвратясь в дежурную комнату, он прилег на продавленный с потертой кожей диван и начал думать, что скоро выпуск. Ему, как и многим его товарищам, хотелось получить назначение в Первую Конную армию, но не так давно произошли события, ставившие под сомнение подобное назначение. Газеты писали о новом походу Антанты, использовавшей для этой цели буржуазную Польшу. На западной границе уже шли бои. Поэтому, как думал Вихров, курсанты, подлежащие производству в красные офицеры, могли надеяться лишь на назначение в части Западного фронта. Первая же Конная стояла на далеком отсюда Северном Кавказе. Кроме того, он знал, что из прошлого выпуска лучших командиров направили в запасной полк для подготовки маршевых эскадронов, и теперь опасался, что и его ждет подобное назначение. Нет, в тылу он не останется. «А что, если самому Ленину написать?» — думал он, вспоминая о своей встрече с таким близким и простым человеком. Вихров стоял тогда в карауле в Смольном. Пост его находился у самого входа в актовый зал.
Теперь, вновь переживая эту встречу, он вспомнил, что Ленин прошел всего в двух шагах от него.
«Нет, нельзя Ленина беспокоить по таким пустякам, лучше напишу комиссару». Он поднялся с дивана, сел за стол и, найдя в одном из ящиков лист чистой бумаги, собрался было писать, но тут в дверь постучали, и чей-то глуховатый голос спросил разрешения войти. Вихров поднял голову. В комнату вошел тонкий, молодцеватый старик с расчесанной на стороны курчавой седеющей бородой. На нем был алый с желтыми шнурами гусарский доломан, синие рейтузы и сапоги с розетками. Медвежий кивер сидел чуть набекрень. В левой руке вошедший держал сигнальную трубу со шнуром и кистями. Это был трубач Гетман, старый служака, горячо любивший молодежь, старавшийся при каждом удобном случае рассказать что-нибудь поучительное.
Вместе с ним вошла пушистая сибирская лайка дымчатой масти. На шее у нее был синий суконный ошейник с золотым галуном. Собака вильнула хвостом и, подойдя к Вихрову, ткнула носом в его сапог.
— Здравия желаем, товарищ дежурный! — бодро поздоровался Гетман с добродушным выражением на лице и вытягиваясь так, словно ему было не семьдесят с лишним лет, а вдвое меньше.
Вихров предложил трубачу садиться.
— Приедет, значит, да… Давненько я его не видал, — вздохнув, сказал Гетман, присаживаясь на краешек стула и придерживая трубу меж колен.
Вихров насторожился. На его лице появилось живейшее любопытство.
— Родион Потапыч, а разве вы Брусилова знаете? Гетман поднял голову. Глаза его заблестели.
— А как же! — воскликнул он. — Да мы с Ликсей Ликсеичем сколько лет вместе служили. Попервам в турецкую кампанию в тридцатом Тверском драгунском полку. Он в эту пору был полковым адъютантом [24]. А потом в офицерской школе. Я при нем состоял в штаб-трубачах.
— Ну и какой он человек?
— Орел… Строг, но и добр. О солдате большую заботу имеет. Одним словом — отец. Бывало, на крещенье, шестого января, парад — императорский смотр. Мороз градусов на тридцать, а мы в одних мундирах. Холодно. Только что душа не замерзнет. Так он перед парадом почти всех солдат осмотрит, чтоб снизу был одет потеплее. Навыборку, конечно. Где же всех-то осмотреть. Он, как прошлый год приезжал, я в лагерях был. Так и не повстречались. А может, и не узнает?.. Ведь сколько время прошло…
Гетман замолчал, вынул из кармана чистую тряпочку и начал бережно протирать запотевшую трубу. Яркие блики электрического света заскользили по металлу, отражаясь на лице трубача, и тогда стал отчетливо виден белый шрам — знак турецкой пули, наполовину скрытый седыми усами.
— Видимо, Брусилов простой человек, — заметил Вихров.
— Да уж куда проще. Денщик у него был. Иван Чернов. Вовсе неграмотный. Так Ликсей Ликсеич сам его грамоте выучил.
Трубач прокашлялся, не спеша сложил тряпочку и убрал ее в карман.
— Родион Потапыч, расскажите что-нибудь о турецкой войне, — попросил Вихров. — Ведь вы под Шипкой воевали?
Гетман отрицательно покачал головой.
— Нет, мы с Ликсей Ликсеичем на Кавказском фронте сражались. Ведь наш полк в Тифлисе стоял. Вот мы, значит, Мухтар-пашу и гоняли. Крепость Каре брали.
— И большие были бои?
— Большие… Сам Ликсей Ликсеич под Карсом было пропал.
— Что, ранило?
— Нет, там вышла такая история… Разрешите закурить, товарищ дежурный?
— Курите, пожалуйста.
— Покорнейше благодарю.
Гетман вынул из кармана небольшую обкуренную трубочку и с тем чувством собственного достоинства, каким отличаются поседевшие на службе старые служаки, принялся не спеша набивать ее табаком.
