— Так вот как было это дело, — начал он, закурив. — Мы аккурат наступали на Каре. Наш полк и еще другие. Эриванский отряд назывались. Да. Командовал отрядом генерал-лейтенант Гейман. Из кантонистов был. Сын полкового барабанщика. Очень, говорили, умный человек. Ликсей Ликсеич в ту пору был молодой, лет двадцать. Ну вот, послал его полковой командир посмотреть, можно ли по тому месту полку наступать. Он меня кликнул. Поехали. Сначала по ровному месту, а потом пошли овраги да балочки. И только это мы в балочку спустились, а турок ка-ак полыхнет по нас залпом. Ликсей Ликсеич вместе с конем на землю пал. Ну, думаю, убили злодеи нашего сокола. Подъезжаю. Нет, гляжу, — живой. Только коня под ним подвалили. «Пожалуйте, — говорю, — садитесь на моего, а уж я как-нибудь пеший до своих доберусь…» Хорошо. Уехал Ликсей Ликсеич. А я седло с убитого коня снял да потихоньку подался к своим. Только слышу — топот. Оглянулся — турки. Двое. Кричат, ятаганами машут. Ну, хотя они и отчаянный народ, да куда им двоим против русского солдата! Я саблю вынул, жду. И только они подскочили, я — раз! — и одного смаху ссадил. Другой все ж изловчился, по руке мне зацепил, но я и его вскорости спешил. А тут, глядь, еще четверо скачут. Вижу: вот она, погибель моя. Однако решил биться до последнего. Конечно, тут бы мне и конец, если б не Ликсей Ликсеич. Он аккурат на горку взъехал и турок увидел. Как кинется! Одного срубил, другого. Остальные бежать… Вот какой он орел, наш Ликсей Ликсеич. Да у нас и завсегда было так: сам погибай, а товарища выручай…
Гетман замолчал и стал выколачивать трубку.
— А ведь как давно это было, — тихо заметил Вихров.
— Да… Без малого годов пятьдесят, — тяжело вздохнул Гетман… — Ну что ж, товарищ дежурный, скоро поздравим вас с производством, — продолжал старик, поднимая глаза на Вихрова.
— Скоро, Родион Потапыч, два дня осталось.
— Дело хорошее, но не всякому оно удается.
— Это вы о чем, Родион Потапыч?
— А я к тому говорю, как вот давеча комиссар курсов Дгебладзе на митинге выступал, говорил, что офицер не только командир, но и воспитатель. Правильно он говорил. Я сам старый солдат, знаю. За свой век всего нагляделся.
Трубач помолчал, поднял руку и, словно грозя кому-то указательным пальцем, продолжал:
— Командир! Это слово понимать надо. Вот вы сейчас курсанты, друзья мои молодые, а через два дня будете командирами, и я согласно присяге должен перед вами навытяжку стоять. А почему? Вот вы послушайте меня, старика, я правду говорю. Командир — воспитатель. Правильно. Так вот, как я понимаю, перво-наперво командир должен заслужить любовь солдата. Да. Чтобы он вас не боялся, а уважал и любил. Вот тогда вы будете настоящий командир. Я старый уже. Всего нагляделся. Разные были офицеры, и плохие и хорошие. Вот и с этого училища выходили всякие.
— А давно вы здесь служите?
— Как турецкая война кончилась, я в высшую офицерскую школу попал, а потом сюда. Годов тридцать будет.
— Тридцать восемь, Родион Потапыч, — поправил Вихров, быстро прикинув в уме.
— Тридцать восемь! — Трубач покачал головой. — Эко время бежит!
— Ну, как тут у вас, большие строгости были? — поинтересовался Вихров.
— Дисциплина была как полагается. Вот за выпивку, правду сказать, здорово требовали.
— Ну? А я думал, это не возбранялось.
— Что вы! Если какой юнкер с отпуска явится, а от него винищем несет, так его тут же под арест, погоны долой и вольноопределяющимся в полк… И за честь строго требовали.
— Строго?
— А как же! — Трубач значительно посмотрел на Вихрова. — Да вот, к примеру, случай. Я тогда еще на Кавказе служил. Прибывает к нам молодой корнет. Он эту самую школу кончал. Как его фамилия?.. Нет, позабыл. Ну, представляется, конечно, командиру полка. Тот направляет его в эскадрон с приказом через две недели явиться к нему.
— Это что же, испытательный срок?
— Вроде того. Ну, прошло две недели. Тот является, а командир: «Идите к полковому адъютанту, получите документы, поедете в главный штаб, в Петербург». — «Как? Что? Почему?» Оказывается, он у кого-то под слово деньги взял, да в срок не отдал.
— И за это из полка?
— А как же! На этот счет строгости были большие. И на нашем полковом знамени было написано: «Честь дороже жизни». А не пора ли нам, товарищ дежурный? — спросил трубач, с озабоченным видом взглядывая на стенные часы.
— Да, да, можно играть, — спохватился Вихров, увидев, что стрелка подходит к шести.
— Пошли, Пушок! — окликнул старик задремавшую было собаку.
Пес вскочил и, виляя хвостом, выбежал за трубачом. Спустя минуту бодрые звуки зори понеслись под высоким потолком вестибюля…
Начальник курсов, тучный пожилой человек с пышными седыми усами, медленно прохаживался по большой сводчатой комнате нижнего этажа, носившей название приемной, и говорил находившемуся тут же дежурному командиру Миловзорову:
— В общем, так и сделайте, Алексей Федорович, как только приедет, сейчас играть сбор и строиться. Смотрите, чтобы все было в порядке.
