Еще один очень важный аспект всей этой истории. Итак, судьбоносное решение принято: три руководителя трех республик СССР собрались в Беловежской Пуще и сели за общий стол подписывать исторический документ. А хорошо ли вы, все трое, тогда, в тот самый момент, когда скрепляли подписями эти соглашения, представляли себе и понимали, что будет дальше? В первую очередь что будет с хозяйственными связями? Что будет со стратегическими ядерными силами, которые размещались во всех трех республиках (плюс Казахстан)? Что будет с международным статусом каждой из республик, с международными обязательствами и долгами почившего Союза и так далее? Вы лично отчетливо представляли, каким будет ваш следующий шаг, который вы как руководитель республики, а потом уже новорожденного самостоятельного государства должны будете сделать наутро, сразу после того, как вернетесь в свою столицу, на свое рабочее место?
Вы знаете, я был уверен, что будет лучше. Абсолютно был уверен… Но я понимал, что всякое изменение политической системы сначала порождает ухудшение. И, может быть, моей ошибкой, нашей ошибкой было то, что мы – интеллигенция, национальная элита, просвещенные люди и в России, и в Белоруссии – не смогли объяснить людям, что надо пережить ухудшение, что после него обязательно будет лучше. Но ухудшение неизбежно, потому что мы ломаем то, что в общем-то достаточно слаженно работало.
Я это понимал и надеялся, что мы переживем, что люди пойдут на ухудшение… Вот как в Польше произошло? Бальцерович[105] устроил шок, но поляки вытерпели эту шокотерапию. А у нас шок-то получился, а вот с терапией было хуже… И тогда наши старые закаленные коммунисты (а они были более закаленные, чем польские) сразу же объявили: это демократы виноваты в ухудшении.
И вот тут начались неприятности. То есть силы реванша… А они были очень большими и хорошо организованными. Они были в страхе после августовского путча, и тогда противостоять реформам им было сложно. Но потом они чуть-чуть пришли в себя, очнулись, и начались неприятности. Я думал, что мы переживем, было не так уж страшно… Но в общем-то стало хуже.
Быть может, республиканским лидерам следовало все-таки как-то иначе воздействовать на союзное руководство, как-то по-другому выстраивать свою политическую и прочую активность, лучше продумывать последствия своих шагов, с тем чтобы сохранить Союз? Мы с вами уже признали, что шансы у Союза были, то есть возможность оставалась. А вот была ли необходимость в его сохранении? Или то, что произошло, – историческая неизбежность и всякие старания все равно оказались бы бесполезными?
На ваш вопрос дал ответ Макиавелли[106]. Это было, простите, давно…
Да, в XVI веке…
Он, правда, говорил о монархии. А в общем-то империя – это почти монархия. Он говорил так: империи распадаются, когда они перестают быть управляемыми.
Горбачев не управлял Советским Союзом, и рычаги, которые он держал в руках, не управляли Советским Союзом, то есть было абсолютно очевидно, что империя разваливается, и сделать этот распад самопроизвольным…
Да, это было бы преступлением, я с вами согласен.
Что могли сделать эти люди на высших государственных постах? Они не понимали, что происходило в стране и не несли за это ответственность… А мы, по-моему, понимали, что происходило, и готовы были нести ответственность – и довели дело до разумного разрешения.
