— Я знал, что ее жизни угрожает опасность, но решил, что она сама должна прийти ко мне за помощью. Я ошибся в оценке ее характера. И я ошибся, потому что, даже зная, что ни черта не смыслю во всем этом, — он зло кивнул в сторону смартфона, — я решил не прибегать ни к чьим советам.
Гермиона вздохнула — она не могла сказать ничего утешительного, да и сомневалась в том, что Шерлоку требуется утешение. Поэтому спросила:
— Доктор Ватсон знает?
— Знает. Майкрофт предупредил его — он был готов всю ночь не спускать с меня глаз, как будто я — бомба замедленного действия.
— Майкрофт больше всего боится… — Гермиона не стала говорить вслух про наркотики, — сам знаешь, чего.
— Я подсыпал ему снотворное. Джону. А миссис Хадсон уснула сама. Не могу думать, когда на меня смотрят.
Шерлок закрыл глаза, некоторое время сидел неподвижно, и вдруг спросил:
— Как думаешь, она просто вела игру?
Гермиона сглотнула — она представляла себе, каких усилий стоил Шерлоку этот вопрос. И ей очень захотелось ответить утвердительно, но она не была бы Гермионой Грейнджер, если бы могла это сделать.
— Нет, — произнесла она тихо, — в воспоминаниях я видела ее лицо. Ее зрачки расширились, дыхание стало чаще, когда она подошла к тебе. Такое не сыграешь.
Шерлок приоткрыл один глаз, закрыл снова и сказал:
— Спасибо.
На Бейкер-стрит Гермиона его перенесла аппарацией — он не слишком хотел объяснять свое отсутствие излишне нервным домочадцам. Обретя равновесие и отпустив ее руку, Шерлок поправил пиджак, положил на плечо скрипку и снова заиграл.
Гермиона не стала дослушивать мелодию до конца и вернулась домой, задернула в спальне шторы, разделась, упала на кровать и заплакала, сама не понимая, почему.
Бессмысленные истерики на пустом месте Гермиона не одобряла, поэтому, проревев минут пятнадцать, вытерла слезы и сопли, приняла холодный душ и отправилась на кухню — готовить горячий шоколад. Несмотря на насыщенный день и безумную ночь, сна не было ни в одном глазу. Более того, она опасалась, что, если все-таки уснет, вскоре проснется от очередного кошмара. Шоколад в этот раз готовился с трудом — пальцы дрожали и едва удерживали палочку, вместо плавных помешивающих движений у Гермионы выходили какие-то дерганные рывки, из-за чего какао-порошок едва не слипся в комки. Колдуя над шоколадом, Гермиона старалась полностью сосредоточится на процессе, постепенно добавляя кардамон, корицу, имбирь и ванильный экстракт. Она специально выбрала сложный рецепт, больше похожий на зелье, чем на обычный напиток, чтобы с головой уйти в его приготовление. В окклюменции она так и не достигла значимых успехов, разве что научилась чувствовать и блокировать ментальные атаки, и сейчас жалела об этом — плотный щит, закрывающий все посторонние мысли и чувства, ей бы сейчас не помешал.
Наконец, шоколад был готов. Гермиона сняла кастрюльку с огня и перелила содержимое в большую кружку. Устроилась с ней в кресле в гостиной, взяла подаренное Шерлоком «Имя Розы» — и снова едва не расплакалась, едва прочла про дедуктивные способности главного героя, Вильгельма*. «Прекращай, Гермиона», — велела она сама себе и решительно захлопнула книгу, даже не посмотрев на страницу. Однозначно, у нее не было никаких причин для рыданий. Возможно, дело было в музыке. Но этот вариант Гермиона отвергла как совершенно дурацкий. Да, музыка Шерлока могла вызвать у нее слезы, но они были мимолетны и высыхали сами по себе, едва его скрипка умолкала. Тогда, может быть, ее опечалила смерть той женщины («Нет, Гермиона, в эти игры мы играть не будем, — тут же оборвала она сама себя, — Ирэн Адлер, а никакая не „та“ или „эта“ женщина»). Это тоже было нелепое предположение. Да, девочка Гермиона могла проплакать полночи, узнав о смерти котенка соседей, но глава Департамента магического правопорядка мисс Грейнджер повидала в своей жизни немало трупов, и весть о гибели совершенно незнакомого человека не могла ее так расстроить.
Гермиона прикрыла глаза и попыталась убедить себя, что ей просто больно за Шерлока. Ирэн Адлер, хоть их знакомство и было недолгим, много значила для него, и ее смерть причинила ему сильную боль.
— Лицемерка и лгунья, — сказала она вслух. Да, ей было больно за Шерлока, но плакала она не поэтому.
У ее слез были те же причины, что и жгучей ненависти, возникшей во время просмотра воспоминаний. Эта ненависть была всепоглощающей и незнакомой. Еще никого Гермиона не ненавидела так сильно, даже Волдеморта и его приспешников. Борясь с ними, она горела праведным гневом, а один взгляд на Ирэн Адлер зажег в ее душе черное пламя… ревности?
Это было смешно. Гермиона хорошо помнила, как ревновала Рона на шестом курсе, когда тот всюду целовался с Лавандой, и те эмоции не шли ни в какое сравнение с этими. К тому же, ревновать Шерлока было абсурдно. Он ведь Шерлок. Во-первых, друзей не ревнуют, а во-вторых, Гермиона никогда не думала, что он может привлекать женщин.