Когда-то, много лет назад мама сказала, что Шерлок — «симпатичный мальчик», и Гермиона громко рассмеялась. Позднее Гермиона согласилась с мамой, но сделала это как-то отстраненно — он мог быть хоть симпатичным, хоть похожим на помесь крокодила и носорога, но все равно оставался Шерлоком. Постепенно симпатичный мальчик превратился в долговязого подростка, состоявшего из сплошных углов, локтей и коленей, потом — в непривлекательную пародию на живой труп. Сейчас, после десяти лет без наркотиков, он стал мужчиной с приятной внешностью, пусть и достаточно специфической. Ему было далеко до красавчика-Драко, например, и даже до угрюмого Виктора, но, пожалуй, ему нельзя было отказать в определенной привлекательности. И все-таки Гермиона никогда не представляла себе его влюбленным в кого-то.
Вероятно, поэтому ее так поразил и обидел тот восторг, который она прочла в его взгляде, адресованном Ирэн Адлер.
Но, рассуждая логически, у нее не было поводов обижаться или расстраиваться. Напротив, стоило радоваться, что кто-то сумел достучаться до его сердца, которое он прятал за семью замками. Почему же тогда так больно и снова хочется плакать?
Шоколад закончился, Гермиона отставила кружку и наколдовала себе теплый плед, но он не спасал от идущего изнутри холода. Перед глазами стояла сцена из воспоминаний Шерлока: он сам, пораженно и растерянно глядящий на Ирэн Адлер.
Снова вытерев набежавшие слезы, Гермиона вдруг сначала тихонько хихикнула, а потом разразилась истерическим, нервным смехом. Она хохотала и не могла остановиться, по щекам продолжали течь слезы. Она прикусила руку — и боль немного отрезвила ее. Это было глупо, невероятно глупо, особенно для самой умной ведьмы своего поколения. Неужели можно быть настолько слепой по отношению к самой себе? Ответ был настолько очевиден, что было неясно, как она, со своим интеллектом, со своим знанием людей, со всей своей проницательностью его до сих пор не нашла. Она любит Шерлока Холмса.
Гермиона закусила губу, надеясь, что сумеет отыскать другую версию, которая разобьет эту вдребезги, но тщетно. «Лучше спроси меня, бывает ли, что я не думаю о Гарри», — сказала ей как-то Джинни, и Гермиона тогда использовала ее ответ как доказательство своего равнодушия к Виктору. Но она и не задумалась о том, что есть человек, о котором она думает всегда.
Шерлок всегда занимал какую-то часть ее мыслей. Был он рядом или за много миль, он всегда много для нее значил. Неосознанно почти каждое свое действие, каждое важное решение она принимала с оглядкой на то, что он сказал бы или сделал бы в этой ситуации. За двадцать с небольшим лет их знакомства он стал для нее не просто близким другом, а частью нее самой. Влюбиться в него было бы так же глупо и невероятно, как влюбиться, скажем, в свою руку или ногу, или в часть своей души. Надо признать, она в него и не влюблялась. Она его любила, а это, как показывает практика, разные вещи.
Гермиона откинулась на спинку кресла и попыталась понять, когда началась ее любовь, как долго она ее игнорировала — но не смогла. Может, это чувство оформилось, когда он явился после двух лет в Америке, может — раньше, когда обнимал ее на пепелище дома Грейнджеров в Кроули, а может и тогда, когда он пытался застрелить дементора.
Откровенно говоря, это было не важно. Еще немного посидев в кресле неподвижно, Гермиона снова залезла под душ, выпила успокаивающего зелья и легла спать. Для нее было очевидно, что пришедшее сегодня осознание должно быть заперто в самом глубоком тайнике в ее разуме и о нем никто (и в первую очередь, Шерлок) не должен узнать.
Несмотря на рождественские праздники, на следующий день она отправилась в Министерство и до полуночи просидела над отчетами из отделов, на основе которых составляла графики раскрываемости преступлений и карту неблагополучных волшебных районов. Это был настолько скрупулезный и требующий внимания процесс, что отвлекаться на дурацкие мысли не было никакой возможности. Домой она вернулась уставшая, с красными от сильного напряжения глазами, но совершенно спокойная. До Нового года она успела лично провести два допроса, закончила вносить правки в предложение о регулировании порядка отправления детей в Хогвартс (пора было прекращать этот ежегодный парад клоунов на Кингс-Кросс) и нарвалась на дружеский выговор от Кингсли.
Министр заглянул к ней в кабинет накануне Нового года, закрыл за собой дверь и грозно спросил:
— Как это понимать?
Гермиона судорожно попыталась понять, что же именно натворила, но не смогла — в последнее время все было очень спокойно.
— В чем дело, господин министр? — спросила она осторожно.
Кингсли хмыкнул и махнул рукой:
— Да не собираюсь я тебя ругать. Чего сразу — «господин министр».
— Когда ты так угрожающе на меня смотришь, я тут же пытаюсь понять, что сделала не так, — с улыбкой ответила Гермиона.
— Ты что здесь делаешь? — спросил он.
— Работаю, если ты меня пока не уволил.