Он попытался выровнять дыхание и объяснить себе видение с точки зрения логики. Он разыгрывал отношения с Джанин, пустил ее в свой дом, тщательно скрывая раздражение от ее присутствия, и, в состоянии наркотического опьянения, его мозг подсунул ему альтернативу — женщину, присутствие которой его бы не раздражало. И все. Мозг просчитывал варианты, возможные и невозможные, и сгенерировал картинку, о которой нужно было просто забыть. И, разумеется, бояться ее повторения при новом приеме наркотиков было просто глупо.
В любом случае, Шерлок понимал, что либо вколет себе дозу, либо сойдет с ума без помощи химии — он никогда не умел справляться с одиночеством и изоляцией. Чертоги разума не спасут его от душащих видений, и он вскоре обнаружит себя на дне глубокой-глубокой ямы, на дне которой должны быть кости…
Встряхнувшись и проглотив противный соленый ком, Шерлок поднял шприц, снял крышечку и ввел себе половину содержимого — этого хватит, чтобы отогнать видения, но будет недостаточно, чтобы вызвать галлюцинации.
Он закрыл глаза, позволяя веществу растекаться по венам, и принялся сосредоточенно считать секунды, заодно проверяя частоту пульса. В норме.
Он не жалел о том, что сделал. Магнуссена надо было устранить — именно устранить, а не посадить в тюрьму и не заставить замолчать. Изначально Шерлок планировал сдать его Майкрофту, провернув неплохую комбинацию со снотворным и ноутбуком со встроенным GPS, но ошибся в расчетах, не приняв во внимание то, что у кого-то еще могут быть совершенные и безупречные Чертоги разума. После того, как Магнуссен так некстати заверил его, что никаких документов у него нет, а все сведенья хранятся в голове, вопрос убийства был решенным.
Со смертью Магнуссена трое дорогих Шерлоку людей оказывались в безопасности. Гермиона могла больше не тревожиться за раскрытие тайны своего мира и наконец-то поспать, Мэри — не бояться разоблачения, а Джон получал уверенность в том, что его жена и ребенок теперь могут жить спокойно.
По сравнению с этим арест самого Шерлока был ничего не значащей мелочью, тем более, что он не сомневался — погибнуть ему не дадут. Скорее, отправят куда-нибудь к черту на кулички и попросят сидеть тихо и не высовываться, чтобы не привлечь внимание властей. Это будет равносильно смертной казни. Они сохранят жизнь телу и разуму, но убьют Шерлока Холмса. На грани сознания захохотал обещающий «выжечь его сердце» Мориарти. Шерлок застонал в голос — в камере стыдиться было некого. Морфин не помогал. Он притуплял восприятие, но не отключал сознание.
Тело было ватным, но Шерлок все-таки повернулся на живот и накрыл голову подушкой. Нужно было отвлечься, подумать о чем-нибудь постороннем. Например, о музыке. Да, можно было сочинить пьесу. Что-нибудь достаточно сложное, полифоническое, например, классическую трехчастную фугу. Оказалось, что это была плохая идея: мысль о музыке невольно подцепила непрошенную ассоциацию — поход на концерт Вагнера с Гермионой.
Большая ошибка. Лучше было бы действительно напиться в одиночестве, а потом, проклиная все на свете, мучиться похмельем — разрушительный эффект был бы меньше.
— Какой же ты слабый и глупый, мой мальчик, — улыбнулся Майкрофт и погладил его по голове. — Глупый мальчик, который не выучил урок. Я ведь говорил тебе: не впутывайся, Шерлок.
— Я не вп… впутывался, — едва ворочая языком, ответил Шерлок. В глазах защипало.
— Нет, ты впутался, и давно. Когда мы похоронили Рыжую Бороду, я тебе сказал что?
— Что не надо привязываться, — ответил в голове Шерлока тот ребенок, который до сих пор боялся гнева старшего брата.
— Именно. Но ты не послушался. И теперь тебе больно, — Майкрофт высокомерно сложил руки на груди и добавил: — и ты сам в этом виноват.
— Почему должно быть больно, Майкрофт? — спросил ребенок.
— Потому что ты очень глупый. Ты помнишь, что происходит с глупыми маленькими мальчиками, которые не слушают, что им говорят? Что происходит со всеми, кто поддается жалким сантиментам?
Губы Шерлока-ребенка задрожали, по щекам потекли горькие слезы.
— Помнишь? — повторил Майкрофт.
— Их всех уносит восточный ветер, — прошептал Шерлок. — Он разыскивает их и сметает с земли. Так, чтобы их больше никогда не было.
— Правильно, — кивнул Майкрофт и улыбнулся, — и что из этого следует?
— Нельзя быть жалким.
— А значит?
— Нельзя впутываться…
Майкрофт удовлетворенно кивнул головой и снова улыбнулся. Он услышал все, что хотел.
К Шерлок-ребенку подошла маленькая девочка с очень пышными кудрявыми волосами, больше похожими на воронье гнездо, улыбнулась, стараясь скрыть слишком большие передние зубы, и протянула руку:
— Я Гермиона Грейнджер.
Шерлок вытер слезы и коснулся ее руки со словами:
— Я знаю.
Большие шоколадные глаза девочки блеснули весельем, и Шерлок почувствовал, что проваливается в них, в теплую черноту, пахнущую горячим шоколадом.