Именно поэтому я боялась, что даримое тобой тепло развеется. Когда мы ссорились, ты постоянно во всем винил меня. Я всегда становилась причиной наших перепалок. Извиняться должна была я, а ты лишь повторял:
– Понимаешь ведь, никто, кроме меня, тебя не полюбит. Кто сможет вытерпеть такую ранимую и раздражающую девчонку, как ты?
Ты прав.
Кто меня полюбит? Если не ты, то кто сможет дать мне столько же любви?
Пока я думала, как тянется к тебе мое сердце, следователь, походившая на человека, собравшегося с мыслями или преисполнившегося решимости, плотно сжала губы и спросила:
– Хэчжу, я, конечно, полицейский, но ты думаешь, я бы нарушила закон и пришла к подростку, который сидит один дома?
– О чем вы?
– Я уже встречалась с твоими родителями.
Я не заметила, как мое лицо напряглось. Насторожившись, как в ту секунду, когда впервые увидела ее.
– Они сказали, что ты сильно изменилась после встречи с Хэроком.
Следователь положила закрытый блокнот на колени. Мне было любопытно, что же там написано.
– Твои родители очень переживают. Поэтому тебе стоит сказать правду. Кто предложил поехать на водохранилище?
– Я.
– Утверждаешь, что ты предложила Хэроку поехать вместе?
– Да.
– Вернувшись с водохранилища, ты знала о том, что Хэрок пропал?
– Нет.
– Тогда почему ни разу не пробовала с ним связаться?
– Ему это… не нравилось.
– Не нравилось?
– Когда я звонила или писала первой.
Я неосознанно опустила глаза, эта привычка выработалась, когда ты злился на меня. Казалось, что ты вот-вот откуда-то выкрикнешь:
«Не пиши мне первой, это раздражает. Поэтому, пока сам не свяжусь с тобой, не шли мне эсэмэски и сообщения в „Инстаграме“!»
– Вы встречались, но ты не могла первой ему написать?
Следователь нахмурилась, словно ничего не понимала. Я лишь кивнула.
– Как думаешь, Хэрок правда пропал?
Меня раздражало, что вопросы задавались по второму кругу. Незаметно для меня, выражение моего лица стало мрачным.
– Да на что вы намекаете? Правда думаете, что я хотела убить Хэрока и столкнула его в водохранилище? – воскликнула я, не понимая, когда перешла на крик.
Меня это злило. Было неприятно, что она все говорила и говорила про это водохранилище, будто я какая-то преступница. Что я сделала не так?
– Задам еще один вопрос.
Я молчала.
– Почему ты так одержима Хэроком?
Наступила звенящая тишина. Впервые стало понятно, почему ее называют давящей. Эта невидимая сила стискивала голову, наступала на плечи, перекрывала дыхание. Показалось, что, если молчание продолжится, я задохнусь. В этот момент следователь заговорила снова:
– Можешь честно сказать. Почему ты им так одержима? Было ли что-то, требующее вмешательства взрослых? – Я промолчала. – Хэчжу, все в порядке, можешь мне рассказать. Знаешь, как родители волнуются?
От этих слов мне оставалось лишь тихо усмехнуться.
Ты же знаешь, да? Про моих родителей.
Я почти всегда была одна. Ничего не смыслящие люди завидовали, что мой папа – врач. Постоянно говорили, что я, должно быть, горжусь своей трудолюбивой мамой, которая работает в крупной компании. Однако никто не знал, как мне было грустно и одиноко.
Отец работал каждый день, из них шесть – до девяти вечера. Часто задерживался допоздна и возвращался домой после полуночи.
В начальной школе, как и другим детям, мне хотелось больше времени проводить с папой. Однажды я спросила, не может ли он прийти с работы пораньше? Он отчитал меня: «Ты хоть знаешь, сколько людей болеет? Что им делать, если папа не пойдет на работу?» Во второй раз уже не хватило смелости спросить отца об этом: ведь тогда получалось, что просила его бросить больных.
Папа оставался в больнице до поздней ночи не из большой заботы о пациентах. Отец проговорился в одну из ссор с мамой. Сказал, что сейчас все больницы стали увеличивать рабочие часы. Если бы их больница не сделала так же, они бы потеряли много прибыли. Отец лишь зарабатывал деньги, а его слова посеяли в моем юном сознании чувство вины.
Мама была занята по-своему. Когда я была маленькой, она часто отпрашивалась с работы. Всегда что-то случалось: я болела, няня не могла прийти, было мероприятие в детском саду. Ей приходилось использовать отгулы в счет своего отпуска. Когда я пошла в школу, она решила, что теперь я могу несколько часов пробыть дома одна, и сосредоточилась на работе. Чтобы нагнать свое отставание в компании, маме нужно было прикладывать в два, а то и в три раза больше усилий. Я чувствовала вину за то, что ей приходилось так тяжело, и не могла попросить ее остаться со мной.
Когда спрашивала: «Мама, во сколько ты сегодня вернешься?», она всегда говорила: «Прости, доченька. Сегодня буду поздно. Но папа придет пораньше. Можешь немного посидеть одна?» Я звонила отцу, и он отвечал то же самое.
Сначала мне нужно было подождать час или два. Потом мама с папой возвращались домой все позже. Я в одиночестве делала домашнее задание, чистила зубы и, лежа в постели, ждала родителей. Знаешь, Хэрок, я даже спала с включенным телевизором: в гостиной как будто кто-то разговаривал. Уже и не так одиноко.
