Плохо, когда бесится рынок. Но ведь тот, кто теряет на этом миллиарды, сам виноват: игра – она и есть игра, до добра не доведет, играешь ли ты в очко или на понижение котировок нефти. Приличного же человека мировые экономические неурядицы начинают волновать лишь постольку, поскольку обнаруживает он, что любимое им пиво стало стоить дороже на целый рубль, а свой рубль – он куда ближе чужих миллиардов. Да и вообще, скажите на милость, почему все эти проигравшиеся на заморской бирже должны решать свои собственные иностранные проблемы за наш личный отечественный счет? Да ещё и мешать нам пить на свои кровные, безо всяких игр заработанные то, что нам заблагорассудится?
Нехорошо, когда сходит с ума старенькая культура, воображает себя тинэйджером и пускается во все тяжкие. Но, если положить руку на сердце, то когда она, культура эта, нормальной-то была? Так что пусть себе сходит в свое удовольствие, все равно давно уже там. А вот когда любимая дочь-подросток возвращается домой с ультрамариновыми волосами и антрацитовыми губами, когда старательно истязает почти детское тело своё булавками, испещряет его многочисленными дырками и страшненькими картинками, то тут впору и призадуматься.
И спросить разных там культурных: что же эдакое творится с культурой? И не стоит ли людям культуры, всем этим странненьким, всем этим хилым выпендрёжникам, всем этим очкарикам-ботаникам, наконец-то заняться делом и привести культуру в норму? Ведь в нормальном государстве сумасшедшей культуре не место. И уж где-где, а в культуре все должно быть в порядке, все по своим местам, с табличками и под колпаками. А дома культуры – это вам вовсе не желтые дома.
Неполезно миру есть генномодифицированные продукты и пить загрязненную химикатами воду, это, конечно, факт, от этого вон и мыши потомства не дают, и тараканы с кухонь разбежались. Но только разглядывая собственную лысину и поглаживая отрастающий животик, стопроцентно убеждаешься: плохие, плохие продукты, отвратительная вода, жалко мышей, правы тараканы!
А людям впору у себя на балконах экологически чистую картошку выращивать и собственных коров в коридоре разводить, потому что всё остальное загрязнено до безобразия, и решительно некуда податься, чтобы обнаружить чистый продукт. И нечего все время кричать обо всяких инновационных инновациях и разных там нано-бананотехнологиях, если наука до сих пор не может справиться ни с животиком, ни с лысиной хорошего человека.
Негоже, что всюду коррупция, что всем правит мафия, что грабят, воруют, тащат и несут. Да столько, что не устаешь удивляться: как это на всех хватает, и откуда оно берётся? Но по-настоящему понимаешь, что воруют из-под самого носа, осознаешь, что прут именно у тебя, когда видишь яркие кленовые листья, закатанные в ещё горячий, но уже мокрый осенний асфальт, напоминающий ледяную поверхность пруда с вмерзшими в него любопытными рыбами. И себя ощущаешь такой же вот рыбой, глупой и молчаливой, навсегда застрявшей во льду нашей действительности.
Конечно, некомфортно всякий день слышать, что из космоса к Земле грозным роем летят астероиды, метеориты, кометы, какие-то неведомые и раньше никому не известные планеты. Прямо диву даешься, за что платят деньги бездельникам-астрономам, если они всего этого не то, что предотвратить не могут, а сами узнают-то обо всем в самый последний момент, да и то по телевизору.
Но настоящую угрозу жизни начинаешь чувствовать лишь тогда, когда на твой собственный подоконник прилетает не вселенский дракон, не валькирия кровожадная, не ангел смерти, а всего-навсего малая небесная пташка, и начинает клювиком стучать в окно, предупреждая о неизбежном конце. Вот тут-то и оторопь берет, и вспоминаешь разом и про то, что третьего дня в боку кололо, и про поджидающих в подъезде анаконд, и про злобные кометы-планеты.
Вот так, незначительными последствиями значительных неурядиц, слабым эхом мировых громов, воплей и стонов, бледными тенями пылающего касались глобальные события локального обывателя, и не радовали, ох, не радовали, гады. Нынешняя же весна подарила нашим людям ещё и особые впечатления, полностью затмившие отголоски всемирных бурь.
Первым таким острым впечатлением стала старушка. Крохотная, стриженая, слегка растрепанная, в линялом халате поверх ночной рубашки, в стоптанных туфлишках на босу ногу, она весь апрель подходила на ночных улицах к интересным мужчинам и, хихикая, спрашивала:
– Мужчина, вы не откроете мне кисель?
И, кокетливо склонив голову набок, протягивала опешившему бутылочку магазинного киселя с очень туго завернутой крышкой. Находились даже внимательные, рассмотревшие, что кисель этот был клюквенным или брусничным. И об этом потом велись особые толки, нацеленные на то, чтобы уловить скрытые смыслы в клюкве и бруснике и определить разницу между клюквенным и брусничным вариантами.
