– Машина наверняка служебная. Не будем вязаться, – остановила его злобные намерения девушка. – Лишние пять лет сидеть хочешь? А если что, они за своего на зоне удавят. Потом объявят родственникам, что повесился.
– Пускай поймают сперва!
Вышли. Оглядываясь чутко, как звери, заперли дверь. Спустились пешком по лестнице. Оказавшись во дворе, молниеносно размазались среди ноябрьской промозглой тьмы.
Гороховский и Минаков нашли и задержали бомжа Суханова по подозрению в убийстве своей сожительницы Гули Кармановой. Сержант Селимов очень удивлялся: «Что взяла имя такое? Гуля! Почему – Гуля? Вот у нас в школе милиции двое учились. У одного фамилия Мухин, а у другого Немухин. Еще учился Антадзе, грузин российский, так он даже в ярость приходил: «Что за люди! Один – Мухын, второй – Нэ Мухын… Зачем? Нарочно! Чтобы всех путать!» Опера смеялись, хотя смеяться было нечему. Погибла несчастная, опустившаяся, еще не старая женщина.
– Мотивы-то какие? – жуя хлеб с колбасой и запивая «Клинским» пивом прямо из горлышка, спрашивал сослуживцев Маслаченко. – Деньги не поделили? Выпивку?
– Скажешь… – фыркал ехидно старлей Гороховский, тоже державший в жилистом кулаке бутылку «Клинского». – Убийст во совершено из-за ревности.
– Ну да! – не поверил капитан. – Она, говорят, на человека-то не похожа. Так… пресмыкающееся неизвестного вида по Брэму.
– А он-то лучше, что ли? Грязный, вонючий, заросший. Не то бармалей, не то леший… А вот… любовь… ревность…
– Люди есть люди, – задумчиво сказал старший сержант Минаков, скуластый, в форме с надраенными пуговицами. Он ел булку с изюмом и прихлебывал из пластмассового стаканчика кофе.
– Паша пивко-то не уважает. Образцово-показательный мент, – юмористически хвалил приятеля Гороховский.
– Не в том дело, – солидно, без шутливости проговорил Минаков, с сожалением поглядывая на пенистый, всем любезный напиток. – Горло у меня дерет чего-то, надо пить теплое. Не затемпературить бы.
– И кто же соперник? – вернулся к «бомжовому убийству» Маслаченко.
– Один из той же компании, Григорий Гутержиков. Ну, этот ничего еще, поприличней. Интеллигента из себя строит, пряника ломает. Взяли его, говорю: «Давай, колись». А он плечьми жмёт: «Я-то где виноват? Это Суханов, дурак, взбесился от белой горячки, будто Гулька в меня влюбилась…» Ей-богу, цирк на Цветном бульваре… Да, кстати, Андрей, тебя по телефону дама разыскивала. Говорит, по поводу Слепакова и какого-то клуба… Еще будет звонить.
– Иду, – Маслаченко торопливо допил «Клинское» и поспешил из магазинчика, находившегося рядом с милицейским управлением, в свою комнату. Снял длинное пальто, шарф и берет. Только присел к столу, звонок. Тихий женский голос осторожно попросил:
– Капитана Маслаченко, пожалуйста. Будьте любезны.
– Маслаченко слушает.
– Это беспокоит бывшая сотрудница Всеволода Васильевича Слепакова. Покойного… – Она остановилась, обдумывая, очевидно, последующие фразы.
– Да, вас слушают, – нетерпеливо сказал Маслаченко.
– В ночь, перед тем как… перед самоубийством я возила Всеволода Васильевича в Барыбино, на своей машине… – Она опять остановилась и вздохнула в трубку.
– Да, да, я вас внимательно слушаю.
– Там с ним… я вам потом расскажу подробно.
– Вы можете приехать в управление милиции в Строгино? Знаете, где это?
– Я знаю. Но сын не разрешает мне ехать.
– Почему? – невольно рассердившись, спросил капитан.
– Он опасается, что меня выследят люди из Барыбино, из феминистского клуба.
– Почему он так считает?
– Когда мы ехали после похорон Всеволода Васильевича, нас преследовали неизвестные на сером «шевроле». Сыну с трудом удалось оторваться и… Мы от них еле избавились.
– Вы думаете, что злоумышленники организуют постоянный пост наблюдения, чтобы вас похитить?
– Сын за меня боится.
– Хорошо. Где бы вы могли со мной встретиться?
– Завтра, часов в пять. Около метро «Чертановская». Или, если вас устроит, приезжайте прямо к нам на квартиру. Моя фамилия Ряузова. Нина Филипповна Ряузова. Запишите, пожалуйста, адрес.
Попрощавшись с Ряузовой, Маслаченко собрался закончить отчет по поводу убийства бездомной Гули Кармановой. Следовало затем составить свое мнение относительно рыбного магазина Агабабова и спихнуть всё это в отдел, занимающийся непосредственно ограблениями.
Задрынькал внутренний телефон. В трубке суматошно прозвучал голос майора Полимеева:
– Андрей, быстро ко мне.
Понимая, что случилась крупная неприятность, Маслаченко через три минуты вошел в кабинет начальника. Там уже маятно ходил вдоль стены Сидорин с особенно раздраженным выражением на усталой физиономии.
– Ах, стерва блатная! Я сразу почувствовал тогда еще, в Склифе, когда она от Слепаковой меня оттерла и выперла из палаты… – каким-то рычащим голосом высказывался взбешенный капитан. – Опытным операм надо давать право: почуял что-то серьезное – в наручники и на допрос. К трубе прицепил и по почкам гладкой доской, чтобы синяков не осталось… – Сидорин посмотрел вдруг куда-то в сторону ледяным взглядом.
– Хватит болтать, Сидорин! – гаркнул хмурый Полимеев. – Прекрати истерику!
