– На синтезаторе поиграешь позже. А сейчас надо сообразить тебе концертное платье. Заходи ко мне.
Илляшевская с Галей, в сопровождении виляющей тазом золотистой блондинки Любы, прошли в директорский кабинет.
Многое повидавшая за два года милицейской службы Галя Михайлова все-таки опешила, увидев своеобразное убранство этого кабинета. Расшитые странными узорами бархатные диваны; по стенам цветные фотографии с неприличными сценами – правда, изображавшими одних женщин. Большой портрет французской писательницы Жорж Санд во фраке, цилиндре, с трубкой во рту, мозаичное лицо древней гречанки с острова Лесбоса, поэтессы Сафо, и черно-белое фото представительной густобровой дамы – как оказалось, это близкая фрейлина последней российской императрицы. Имена и фамилии указывались на аккуратных табличках. Были еще фотографии нескольких иностранных деятельниц женского движения с решительными и гордыми лицами.
На столе посреди кабинета блестела какая-то мишура и журналы на английском или французском: в частности «Womans Own World», что означает «Мир женщины». Кроме того, наличествовали телефоны и пульт с кнопками. На отдельном столе компьютер. А в широком кресле сидели, обнявшись, две голые куклы в человеческий рост, почти не отличимые от живых девушек.
Пока Галя озиралась по сторонам, Илляшевская села за стол с пультом, нажала кнопку.
– Мелентьевна, ко мне. Нарядить девочку требуется. Подбери-ка всякого шелка, атласа, кисеи и прочего. Раздевайся, милочка, – обратилась она к Гале. – У нас тепло, не простудишься.
Галя сняла платье, положила на спинку кресла. Стеснительно зардевшись, осталась в бюстгальтере и колготках.
– Снимай всё, прелесть моя… И трусики тоже… У нас так полагается… – как-то буйно играя глазами и оскалив великолепные зубы, поторопила ее Илляшевская. Люба позади нее слюняво сюсюкала почему-то.
В дверь еле пролезла тетка лет пятидесяти с грудой шуршащих тканей. Свалила тряпьё на диван, вытаращилась на раздетую девушку бесстыжими глазищами. Подошла, погладила между лопатками, шлепнула пониже спины. Взяв за плечи, повертела в разные стороны.
– Что скажешь, Мелентьевна? – густо раскатила, продолжая скалиться, директриса.
– Чудная зверушка. Талия осиная, груди юной гимнастки, попа – ух! – ножки стройные… Что сказать? Высший класс! А над личиком поработаем. Носик длинноват. Носик ленточкой подтянем. Глазки блеклые. Капельки закапаем в глазки, веки густо накрасим. Губы утолщим, кинем румянец к скулам. Ну, что еще? Рыжесть убрать, светло-блондовый колер для нее подойдет.
– Много ты понимаешь, старая сычиха! – Илляшевская вдохновенно вскочила из-за стола. – Такой длинноватенький, узенький носик, такие невинные бледно-голубые глаза… Чухонское личико, детские губы… Это ж самое оно, это ж изысканная подростковая порочность – при такой фигуре! Да наши лютые тигрицы сегодня с ума сойдут, подмокнут на стульях. Ха! Ха! Ха! – контральтово засмеялась директриса. – Рост средний, спина хрупкая… Никаких румян, никакого грима! Значит, так. Чуть розовым – губы, слегка тронуть глаза – и всё! А что до ее рыжести, ты права, Мелентьевна. Светло-блондовый парик на сегодня, а потом перекрасить. Кос тюм какой?
– Ну, чего, Марина Петровна… Какой тут костюм? – пожала плечами компетентная специалистка Мелентьевна. – На ноги балетные тапочки, голень до половины завязочками крест на крест. Штанишки из прозрачной кисеи – чуть ниже колен. Такую же кисейную безрукавку, короткую, выше пупка. И чтобы пальцем больше не прикасались. Можно перламутровый браслетик на предплечье… И никаких бус, шею не трогать…
– Надевай халат, Галя. Забирай свои шмоточки. Иди в оркестровую гримуборную, там твои коллеги пришли, должно быть. Познакомься, побренчи на синтезаторе. В антракте придешь, подпишешь договор. Давай, готовься, – распорядилась Илляшевская.
В комнате для музыкантов уже переодевалась в шорты и красные сапожки рыжая барабанщица. Тонкая длинная негритянка отогревала и протирала золотисто-сияющий саксофон. Они настороженно воззрились на Галю в халате, с бельем и платьем в руках.
– На совсем или временно? – спросила рыжая барабанщица.
– Не знаю. Как получится. – Галя положила вещи на спинку стула, присела. – Курите, девочки?
– Курим, – негритянка достала длинную сигарету и зажигалку.
– Дайте мне тоже. Я сегодня переволновалась. Вообще-то не курю, а тут что-то захотелось.
– Понятно. Просмотр состоялся? Знаем, как это бывает. Кури. Может, ты и виски глоток сделаешь с перепугу? – Негритянка расхохоталась безудержно, показывая зубы, язык и даже гортань. Потом воткнула сигарету в середину толстогубого рта и выпустила завесу голубоватого дыма. – Меня зовут Таня. Как видишь, я саксофонистка. Могу на кларнете и на гобое, в классическом варианте. А это Шурка – ударник с розовыми сиськами… – Негритянка опять захохотала.
– Молчи, головешка горелая, морс афро-тамбовского розлива, – не осталась в долгу рыженькая, со вздернутым носом, барабанщица. – А тебя как кличут, девушка?
– Меня Галкой Тихоней звали в училище. Где тут синтезатор и ноты? Я давно на этой штуке не репетировала.
