Во времена Конфуция китайское общество строго делилось на четко фиксированные социальные слои. Предписания ритуала (Ли) распространялись – и это шло от самой глубокой древности – на богатые аристократические слои общества, а также, частично, на низших аристократов ши, которые были достаточно бедными. К этому разряду ши принадлежал и сам Конфуций. Простым горожанам и прочим «крестьянам» оставалось участие в жертвоприношениях, которые всегда сопровождались ритуальной музыкой.
И точно так же, как любовь к ритуалу и участие в ритуале представителя богатых слоев наполняло душу богатого возвышенными чувствами и гарантировало ему – даже без осознанного стремления – внутреннее духовное развитие, точно так же, но уже как бы на «ступеньку ниже», ритуальная музыка могла вызвать в душе бедного человека особую радость, – радость духовную.
Из всех искусств музыка ближе всего соседствует с подлинно духовным, и часто именно она является тем «спусковым крючком», который открывает человеку дверь в подлинный духовный мир. Тот иероглиф лэ, который мы видим в этом суждении в значении «радость», – означает также «музыка» при другом его прочтении (в этом случае он произносится как юэ). В представлении самого Конфуция любая «музыка» – это музыка ритуальная, т. е. сопровождающая какое-то «обращение к духам». Никакой другой «музыки» Конфуций не признавал.
И здесь следует предварительно сказать, что Конфуций отнюдь не был тем человеком, для которого не имело значения, богат человек или беден. Приоритет в части получения Дэ, как это понимал сам Конфуций (а такое его понимание основывалось на практике Раннего Чжоу), имел богатый, а не бедный. И это вполне объяснимо: у богатого есть все условия для того, чтобы уделить этому вопросу время и внимание; он никогда не бывает голодным, он уже знает грамоту, знает что-то о Чжоу и т. д., в то время как бедный вынужден все свое время тратить на заботы о «хлебе насущном». И именно его, бедного, необходимо «учить» всему, начиная с преподавания азов грамоты.
И в то же самое время Конфуций из своей практики общения с учениками и другими людьми прекрасно понимал, что достижение состояния Вэнь доступно как для бедного, так и для того богатого, кому это богатство досталось по наследству или было получено другим законным путем (например, от правителя княжества за особые военные заслуги). Для получения «райской благодати» Дэ вовсе не требуется «раздать нищим все свое богатство» – это уже максимы Царства Небесного, которое знаменует собой совершенно другой духовный уровень. Тот богатый, который следует Дао Конфуция, может достичь состояния Вэнь. Но при этом он одновременно является тем евангельским «верблюдом», который никогда не пролезет сквозь «ушко иглы».
Итак, Конфуций как бы продолжил мысль Цзы-гуна, но при этом придал ей духовное направление. И что же ему на это Цзы-гун? Он цитирует строки из любимой книги Конфуция – из Ши-цзин – всего восемь иероглифов, из которых первые четыре, начинающие каждую строку – это одно и то же жу. В китайских стихах нет того многообразия оттенков рифмы и ритма (ритмический строй Ши-цзина науке неизвестен и только предполагается), той красоты поэтического звучания, которыми так богата наша русская поэзия (оценить подлинную красоту русской поэзии может только тот, для кого русский язык родной, и никакой «перевод» эту красоту передать не в состоянии).
Такова структура древнекитайского языка, который можно назвать, скорее, «языком глаз», чем «языком ушей». «Поэзия» возникла в Западном Чжоу как естественный результат развития древнего сакрального текста, от коротких надписей на лопаточных костях – к развернутым надписям на бронзе, и затем – как продолжение этого – именно к «поэзии». Подавляющее большинство стихов Ши-цзин, если не все, написано мужами, знающими грамоту. Это совсем не та «поэзия», которую мы знаем, например, по творчеству Пушкина. Если вся европейская поэзия (но также и древнегреческая) это некое «фонетическое действо», адресованное человеческому сердцу через восприятие слова нашим «ухом», то древнейшая поэзия Китая – это нечто совсем иное.
