2.19. [Князь] Ай-гун спросил (вэнь): «Что (хэ) следует делать (вэй) [в качестве] примера (цзэ, т.ж. «образец», «правило», «закон») для народа (минь) во *время траура (фу)?». Кун-цзы дал двойной ответ (дуй, т.ж. «па́рный», «поровну», «отвечать»): «[Следует] выдвигать (цзюй, т.ж. «возносить», «продвигать») прямого (чжи, т.ж. правильный») [в качестве] *точильного камня (цо табуированное; «наждак») [для] всех (чжу) кривых (ван, т.ж. «неправильный»), – [это и есть] пример (цзэ) для народа (минь) во время траура (фу). [Если] выдвигать (цзюй) кривого (ван) [в качестве] *точильного камня (цо табуированное) [для] всех (чжу) прямых (чжи), – [это] пример (цзэ) для народа (минь) не (бу) во время траура (фу)».
Ну и шутник же Конфуций! Его язык, как еще раз убеждается в этом читатель, очень конкретный и образный. Но сначала необходимо определиться со значением центрального иероглифа этого суждения – фу (БКРС № 10201). Его словарные значения: «платье», «одежда», «наряд», «убор», «надевать», «носить», а также наиболее древние – «*траурные одежды», «*траур», «*время траура», и отсюда же – «*колчан», в качестве «одежды» для стрел. И совсем не к месту оказываются здесь те из значений, которые – и в этом нет сомнения! – появились в Китае уже в качестве «приложения» к Лунь юю: «подчиниться», «покориться», а отсюда – «сдаться», «капитулировать».
Во всех известных переводах государь Ай-гун спрашивает у Конфуция совета о том, что́ ему необходимо сделать с народом – так, чтобы этот народ ему «подчинялся». И читатель сразу же представляет в своем воображении следующую величественную картину. Где-то «на золотом троне», под самыми облаками, сидит «недосягаемый» Конфуций, а у него «в ногах» – правитель княжества Ай-гун, который давно мучается одной единственной мыслью, но сам решить этот вопрос просто не в состоянии. И поэтому он почти умоляет «мудреца Конфуция» дать ему спасительный ответ.
Но, во-первых, подобный «вопрос» Ай-гуна принадлежит к тем «вечным», на которые нельзя ответить «одним махом». Во-вторых, в Китае в это время не было отмечено «восстаний народных масс», – так, чтобы Ай-гун о таком «подчинении ему народа» очень заботился. И, в-третьих, для самого Конфуция представляют интерес только те вопросы, которые касаются взаимоотношений с «духами предков». А отсюда подлинное значение фу для данного суждения – это «время траура», которое внешне проявляется в том, что люди, в том числе и народ, надевают специальные траурные одежды.
И все-таки, какие могут быть претензии у Ай-гуна к своему народу во время траура? Это понятно из самого разговора. Из суждения сразу видно, что разговор идет не об отвлеченных предметах, а явился «на злобу дня». Об этом свидетельствует, в том числе, иероглиф чжу, который у нас переведен словом «все» («всех кривых», «всех прямых»). Он ставится не всегда, а только в том случае, когда необходимо акцентировать множественное число существительного следующего за этим чжу, – то «множественное», которое не является очевидным из самого контекста. Например, в той конкретной ситуации, когда необходимо противопоставить это множественное число числу единственному. И именно это мы наблюдаем в данном суждении. Конфуций говорит о «прямом» человеке, противопоставляя его «множеству кривых», которых оправдал Ай-гун. И читателю понятно, что речь идет о каком-то конкретном случае. К слову сказать, во всех традиционных переводах это чжу опускается так, как будто его нет вообще.
Скорее всего, в семье Ай-гуна в это время кто-то умер, а народу – «наплевать». Он веселится и занимается своими обычными делами, «ни в грош не ставя» то, что у «барина» траур. В древних правилах ритуала сказано однозначно, что они не распространяются на простой народ. У народа существовали свои обычаи и свои «суеверия». Но если «барин» был добр, народ всегда старался тоже отплатить ему хоть каким-то добром. Так – у всех народов мира, потому что природа человека одинакова.
