Мы уже столкнулись с проблемой омонимов в суждениях Конфуция, и увидим далее, что он способен мастерски обыгрывать звучание того или иного слова. Так, что даже его ученики остаются в недоумении. Манера разговора Конфуция такова, что он постоянно заставляет слушателя задумываться над сказанным. И в рассматриваемом нами случае – та же самая ситуация. Ученики понимают завершающие слова Конфуция так, что Тай шань – это та гора, о которой только что шла речь, а Линь-фан – это какой-то второстепенный персонаж из прошлого суждения, который, тем не менее, достаточно известен ученикам (эти два суждения – 3.4 и 3.6 – с упоминанием об «одном и том же» Линь-фане осознанно поставлены составителями Лунь юя рядом). Но этот второстепенный персонаж – он, фактически, «никто» как для самого Конфуция, так и для его учеников. И какой он здесь «авторитет», чтобы его можно было сравнивать – «подобен», «не подобен» – с самой священной горой Китая? – Никакой. Какая-то абракадабра! А значит, дело не в человеке с этой фамилией, а в тех иероглифах, которые эту фамилию образуют.
В Китае – так же, как и в России и в других странах мира – фамилии образуются от имен существительных: фамилия Волков, например, образована от слова «волк», а Остроумов – это тот, у кого «острый ум». Если посмотреть на иероглифы линь фан, то иероглиф линь – это изображение двух деревьев, и означает он «лес». А иероглиф фан в древности означал «убегать», «удаляться», «убегающий», «сбежавший». Для варианта «лес» больше всего подходит понимание – «удаляющийся лес». В семантическое поле иероглифа фан входят также отрицательные нравственные характеристики – «распущенный», «разнузданный». И в то же самое время в названии Тай шань (где шань – «гора») первый иероглиф переводится как «великий», «огромный», «необъятный», а также «мирный», «спокойный», «безмятежный», «пребывать в спокойствии».
То есть Конфуций фактически образно или «рисунчато» сказал следующее: «Дух горы великий и необъятный, и он не имеет ничего общего («не похож на») с убегающим/удаляющимся лесом». Поясним. Когда Сын Неба поднимался на вершину горы для совершения жертвоприношения, тот лес, который сопровождал его у подножия, все больше и больше удалялся («убегал») от взора, превращаясь в размытое серо-зеленое пятно. Это «пятно» и есть Цзи ши. И более того, если дух горы – «мирный» и пребывает в «безмятежном спокойствии», то характеристика Цзи ши – это «распущенный», «разнузданный», что вполне соответствует реальным действиям и поведению этого аристократа.
И если попытаться представить себе такое сравнение в виде некой картины, то следует признать, что Конфуций зрительно нарисовал очень образное полотно: на главном плане возвышается величественная гора Тай шань, вершина которой уходит в облака к миру тишины, покоя и безмятежности, а где-то у подножия ее, вдалеке от вершины, «копошатся», как муравьи, люди рода Цзи, которые издалека – если смотреть с этой вершины – напоминают собой «разбегающиеся деревья». И что́ этому бессмертному и величественному Духу горы те крошечные, по сравнению с этой горой, «деревья», которые сливаются у его подножия в какое-то размытое зеленоватое пятно?!
Из этого сравнения, приведенного Конфуцием, можно сделать два практических вывода. Первый: к горе пришел не один, не два и не десять человек, а целый отряд, состоящий из охраны, носильщиков, стряпчих, конюхов и др. Иероглиф люй это подтверждает. Одно из самых древних его значений – «отряд в 500 человек». Второй вывод: в случае, который описан в суждении, жертвоприношение приносилось не на самой вершине горы, как у Сына Неба, а у ее подножия, – там, где еще растет лес. То есть род Цзи все-таки остерегался откровенно и всецело нарушать установленный древними ритуал. Здесь Конфуцию можно доверять полностью: он вряд ли стал бы «рисовать» что-то выдуманное из головы.
Мы попытались воспроизвести только самые основы восприятия мира Конфуцием, и нет сомнения в том, что его истинное видение этого мира было гораздо глубже, сложнее, ярче и многообразнее. Конфуций обладал особым «зрительным» мышлением, и когда он говорил, – он видел перед собой «рисунок разговора», отображающегося в иероглифах в режиме он-лайн. Поэтому нет ничего удивительного в наших рассуждениях относительно загадки его последней фразы. Он мысленно видел и «рисовал» картину так, как эти иероглифы воспринимал.
<p>Суждение 3.7</p>
