Прокурор: — Если в своих статьях Мещерский выражал крайнюю точку зрения на события…
Адвокат: — Крайнюю правую!
Прокурор: —…то и тогда, говоря об эпохе, мы не имеем права умолчать об этой точке зрения. Мы не можем этого сделать, не исказив эпоху. Монтень говорил: «Неужели мы не посмеем сказать о ловком грабителе, что у него хорошая хватка?»
Председатель: — Князь Владимир Петрович, вам разрешается зачитать записи из вашего дневника, относящиеся к данному делу.
Мещерский (желчно улыбаясь): — Я ожидал такого приема — меня не баловали сочувствием и в прошлом. Вот строки из моего дневника:
«Торжественное оправдание Веры Засулич происходило как будто в каком-то ужасном кошмарическом сне… Никто не мог понять, как могло состояться в зале суда самодержавной империи такое страшное глумление над государственными высшими слугами и столь наглое торжество крамолы; но в то же время в каком-то летаргическом оцепенении все молчали, и никто не смел громко протестовать… Так, промеж себя, некоторые русские люди говорили, что если бы, в ответ на такое прямое революционное проявление правосудия, государь своею властью кассировал решение суда, и весь состав суда подверг изгнанию со службы и проявил бы эту строгость немедленно и всенародно, — то, весьма вероятно, развитие крамолы было бы сразу приостановлено».
«Печальный и роковой эпизод оправдания Беры Засулич слишком, увы, красноречиво выразил характер и настроение тогдашнего общества».
Бух Николай Константинович, народоволец: — Около 8 часов присяжные вышли из совещательной комнаты и произнесли свое историческое: «Нет, не виновна». Зал огласился громом аплодисментов. Ни публика, ни революционеры, ни жандармы, ни полиция не ожидали такого приговора, не подготовились к нему и, главное, не сообразили всех последствий. А маленький Кони, глубокий законник, привычной рукой уже писал приказ о немедленном освобождении подсудимой из-под стражи. К этому обязывал его закон, так он и поступил.
Достоевский Федор Михайлович, литератор: —…Наказание этой девушки неуместно, излишне… Следовало бы выразить: иди, ты свободна, но не делай этого в другой раз…
Адвокат: — Господин председатель, я понимаю, что нарушаю процессуальный порядок, но тем не менее прошу СУД отметить, что наш замечательный литератор произнес эту фразу в частном разговоре с Г. К. Градовским, сидевшим рядом с ним в судебном заседании, и председатель суда Кони не мог ее слышать. Этим я хочу предупредить возможные предположения о влиянии Достоевского на мнение Анатолия Федоровича…
Прокурор: — Но они могли встречаться и обмениваться мнениями накануне суда. Кони очень дорожил мнением Федора Михайловича. Больше того: четыре года тому назад в письме Достоевскому Кони называл его человеком «…которому так много обязан я в своем нравственном развитии».
Председатель: — Не существует никаких указаний на встречи Достоевского и Кони накануне 31 марта 1878 года.
Слово предоставляется господину прокурору.
Речь прокурора:
— Господа судьи, господа присяжные заседатели! Вопрос, который нам предстоит сегодня выяснить, не так прост, как может показаться на первый взгляд. Вот уже много лет, как утвердилось и живет поныне суждение о том, что статский советник Кони, председательствуя на процессе по делу Засулич, способствовал оправданию террористки. Общественное настроение в пользу Засулич, блестящая речь присяжного поверенного Александрова, слабость товарища прокурора Кесселя и коварная роль председателя суда Кони — вот причины, решающим образом повлиявшие на вынесение присяжными заседателями оправдательного вердикта. Оставим в стороне первые три — нас интересуют действия председателя суда. Был ли Кони, как того требует закон, судьей беспристрастным? Или он, втайне сочувствуя подсудимой, а может быть, негодуя на бессердечность генерал-адъютанта Трепова за незаконное наказание Боголюбова, использовал свои незаурядные способности, блестящее знание законов и высокий судейский пост для того, чтобы, как выразился министр юстиции Владимир Николаевич Набоков, «разжевать и положить в рот присяжным оправдание Засулич»?
Я смею утверждать, что именно так и произошло. Но было бы напрасной тратой времени искать в словах или действиях председателя суда прямых указаний на его пристрастность, потворство защите или самой подсудимой, искажения фактов, прямого давления на присяжных. 3t марта 1878 года в кресле председателя суда сидел один из самых талантливых и опытных, — да, самых опытных, несмотря на свои тридцать четыре года, юристов России. Он не допустил ни одной ошибки в процессе и, как ни прискорбно мне говорить об этом, — протест на приговор, написанный прокурором Кесселем после суда и принятый сенатом, построен на фальсификации.
