В поэме «Далеко на Востоке», ставшей словно поэтическим эпиграфом к военному и послевоенному творчеству К. Симонова, по существу, уже заложена программа его рассказа о войне, рассказа в высшей степени правдивого, не скрывающего ни трудов, ни трудностей, ни недостатков, ни просчетов. Мертвые, погибшие станут также героями этого произведения, отдельной поэмой о них, «о погибших», откроется поэма «Далеко на Востоке». И так бесконечно и навсегда живы будут эти люди, первыми встретившие роковой, предательский удар, что даже сама
Земля пересохла, она не желает,
По ней, как по броне,
С лязгом скользят лопаты.
Она мертвых берет через силу.
И поэтому живая, не рвущаяся эмоциональная ниточка протянется от этой первой военной поэмы к названию, к смыслу романа «Живые и мертвые», поэтому вовсе не какой-то западной модой стоит объяснять появление в пьесе «Четвертый» мертвых друзей героя. Нет, это сама поэтика Симонова, для которого глубочайшее, святое уважение к погибшим на войне символизирует и человечность, и героическую традицию, и преклонение перед людьми, не пожалевшими жизни ради революционных идеалов.
И еще одна очень важная для Симонова, очень близкая ему лично тема завязывается в поэме «Далеко на Востоке», тема, которая пронизывает все его творчество с очевидной настойчивостью и всегда одинаковой, неизменной авторской окраской. Это тема признания, оценки человеческих заслуг и особенно на войне, где человек жертвует жизнью. «Слово «слава» — хорошее,— говорит Симонов в одной из бесед.— Я его как-то не боюсь».
Я люблю славу, которая по праву приходит к нам
С ночами без сна, с усталостью до глухоты,
Равнодушную к именам, жестокую по временам,
Но приходящую неизменно, если сам не изменишь ты.
Так поэтически выражает Симонов эту же мысль в поэме «Далеко на Востоке». И сама эта тема, самый разговор о славе, так редко ведущийся в нашей литературе, кажется нам существенным и вообще и для писательского, житейского кредо Симонова.
Иногда приходится сталкиваться с мнением, будто личная слава — это непременно нечто подленько-карьеристское и скользко-пронырливое, будто личной славы добиваются одни приспособленцы, карьеристы, «сверхчеловеки» и бездушные, холодные эгоисты. А вот слава, где нет отдельного человека, а есть общие, одинаковые для всех понятия,— это, мол, и есть настоящее. Будущему, мол, нет дела ни до личного имени, ни до личного подвига, ни до личного таланта, будущее якобы запомнит нечто общее о народе в целом, о славе армий, полков, дивизий, о славе, в которой растворяются личности и их деяния. Думается, что такая, надолго устоявшаяся в нашей литературе, точка зрения, есть ни что иное, как порождение тех времен, когда в массе своей люди должны были довольствоваться некоей общей славой и личной неизвестностью.
В иных наших произведениях мы и сейчас встретим фразы вроде: «Мне слава не нужна», «Личной славы не хочу добиваться», «Славы я не ищу» и т. д. И это не только фразы. На деле такое непонятное презрение к личной славе, думается нам, оборачивается не борьбой с карьеризмом, но принижением человеческого достоинства. Вовсе не боялись славы, признания, известности, «нерукотворного памятника» ни Пушкин, ни Маяковский, ни Блок, ни Суворов, ни Амундсен, ни все те, кто понимали, что они сделали для человечества, для своего народа, и не стыдились этого понимания, потому что оно есть часть человеческой гордости, часть человеческого достоинства, часть необходимого для настоящей личности самопознания, самопостижения. «О подвигах, о доблести, о славе» мечтали и мыслили в России далеко не одни карьеристы, смешна и нелепа даже сама постановка такого вопроса. Славу как заслуженную награду большой и подвижнической жизни понимает К. Симонов. Он и слова этого не избегнет и не высмеивает в своих произведениях. О бессмертной славе Амундсена пишет он в стихотворении «Старик», о славе Шоу — в стихотворении «В гостях у Шоу», о славе героических воинов — в поэме «Далеко на Востоке». Да и сам он, писатель Симонов, откровенно замечает: «Конечно, от известности имеешь удовольствие…» Или в другом месте: «…приезжать писателю в страну, где никто не читал твоих книжек,— вообще тяжелое занятие, но, наверное, такое же тяжелое занятие выступать на вечере у себя в стране, где тоже почти никто не читал твоих книжек». И сам Симонов вовсе никогда не прячется где-то там, на обочине, неискренне и неслышно мямля о том, что известность — это, мол, удел «карьеристов». Напротив, он всегда был одной из колоритных фигур своего времени, видной и яркой натурой.
Воображение предвоенно-военного поколения очень было задето личностью молодого писателя Константина Симонова. Драматург, журналист, поэт, редактор — все эти грани его творческого характера вызывали интерес, живое обсуждение, споры. Знали, куда и когда он уезжает, догадывались о лирических прототипах его стихотворений, вырезали с обложек книг и поэтических сборников его портреты.