Но тут же хочется сказать и о тревожных для нас чертах симоновской известности. Иногда это законное желание писателя самой своей человеческой личностью влиять на вкусы и характеры поколения превращалось у него в суетное стремление держаться всегда «на виду». И, быть может, именно этой, преувеличенной подчас, тягой Симонова к громкой публичности объяснялась впоследствии и обывательская ажитация вокруг лирического цикла его стихов «С тобой и без тебя».
Сам художник потом много размышлял обо всем этом, думал о том, какое истинное, а не показное место должна занимать личность популярного писателя в обществе. И когда в беседе со слушателями Высших литературных курсов при Литературном институте имени Горького Симонов говорил о нелепом, как ему кажется, бравурно-показном поведении иных наших современных молодых поэтов, мы воспринимали эти его слова не только как воспитательные рассуждения, но и как некий внутренний, нравственный итог личных его размышлений, личной душевной проверки.
Именно на эти соображения наводит нас чтение и анализ поэмы «Далеко на Востоке».
И вот еще о чем хотелось сказать в связи с этой поэмой, которую мы понимаем как некий идейный и эстетический манифест будущего творчества Симонова.
Есть здесь глава, которая так и называется «О миражах». Это чрезвычайно примечательная глава, не совсем типическая для тех лет и очень типичная для нашего искусства последнего времени. Словно в двух планах идет действие, раскрываются картины боев на Халхин-Голе:
Все цвета давно исчезли.
Осталось только три:
Желтое… красное… черное…
Цвет жары,
Цвет крови,
Цвет стали.
Это реальность войны, реальность зноя, смерти и битвы. А вот мираж:
Майор вылезает на башню…
черт возьми, как красиво:
как это ни странно — с башни видна вода,
настоящая,
вдруг голубая,
а над ней — ивы.
Да, ивы,
они нагнулись, как дома, где-нибудь на Оке…
И это не миражи — обманы зрения, как бывает в песках в знойных пустынях. Это иные, поэтические миражи. Это вторая, мирная, не убитая войной жизнь. И от сочетания двух планов — существующего, но противоестественного и привидевшегося, но естественного — еще более бесчеловечной, враждебной всем обычным человеческим представлениям становится сама война. Здесь нет противоречия между тем, что обычное состояние для симоновских героев — битва с врагом. Защищать Родину — естественно, но антигуманно, против очеловечно развязывать новые и новые кровавые бойни. В поэме «Далеко на Востоке» Симонов впервые прибегает к этому приему второго «миражного плана», словно сна наяву, своеобразного оживления человеческой мечты, в которой есть чувство мира, мирного бытия, дома на Оке и светлой воды, и родных лиц, и тихого дружеского привета. Впоследствии это смешение реального и желаемого, существующих как бы попеременно в жизни человека, мы найдем во многих произведениях нашего искусства, и в частности кинематографии. Это и понятно,— в четкой и быстрой смене кадров легче, чем в любом другом виде искусств, рассказать о том, что живет в душе человека сладостью воспоминаний, светом детства, впечатлением справедливой, естественной жизни. И еще более важный смысл заложен в этом приеме — глубоко психологический, художнический протест против войны, когда ее безумная явь то и дело отодвигается на второй план пока нереальными, но несущими в себе зерно реальной, разумной жизни — снами, миражами.
И в пьесах К. Симонова, написанных перед Великой Отечественной войной, так же отчетливо, как в поэмах и стихах, сквозит эта ясная предвоенная тревога, это ощущение близкой и страшной военной грозы. Пьесы эти — и «История одной любви», и «Парень из нашего города» — больше, чем только предвестие, они, как и поэма «Далеко на Востоке»,— репетиция, подготовка, начало того, что через год, через месяцы и недели станет немыслимым и терпимым, страшным и привычным, бытом Великой Отечественной войны.
***