Редко думают обо всем этом наши писатели, говорящие о войне и обходящиеся со смертью подчас утилитарно-сюжетно, неосмысленно, не плодотворно для жизни тех, кто остается в живых. И именно поэтому еще интересен роман «Живые и мертвые», что смерть в нем не частность, но глубокое обобщение честно или нечестно прожитой жизни. Мертвые — это тоже герои романа, они не уходят, не исчезают в небытии. Они идут рядом с живыми, они спрашивают у них ответа за сделанное, они судят виновных, они не прощают компромиссов. Так было в пьесе «Четвертый», так идут в ногу с живыми мертвые их товарищи в «Живых и мертвых». Их незримое присутствие физически ощущают живые на фронте,— так однажды ощутил Серпилин за своей спиной толпу мертвых, требующих от него силы и выдержки. И умереть — это тоже дело, это тоже умение, это тоже подвиг, красота или безобразие. И почти каждая смерть в «Живых и мертвых» значительна, единственна, неповторима, как и сама человеческая индивидуальность. О человеческих смертях на войне Симонов слагает взволнованные, поэтические новеллы, остающиеся в дар живым как духовное завещание, как призыв к мести, как вечная сердечная боль, как ответственность за чьи-то прекрасные, недожитые, оборванные жизни.
Вот умирает летчик, генерал Козырев, сбитый немецким стервятником. И это особая смерть, смерть бесстрашная и горькая, спокойная и трагическая. Она бесстрашна потому, что Козырев истинный солдат и сильный, мужественный человек. Она горька потому, что только теперь он понимает, что, получивши крупный военный пост и радуясь своему восхождению, он не научился командовать никем, кроме себя самого. Эта смерть спокойна потому, что Козырев военный, всегда готовый к смерти, и она трагична потому, что бессмысленна, потому что идут лишь первые дни войны и еще ничего не сделал летчик Козырев, столь обласканный и вознесенный до войны.
И другая значительная в этом романе смерть — смерть фотокорреспондента Миши Вайнштейна, успевшего засветить пленку, порвать письма бойцов, которые он вез в Москву, их родным, а потом уже умереть. И когда умер, заползши в придорожный кустарник, белые клочки писем понеслись ветром под гусеницы немецких танков. Это тоже особая новелла о смерти, новелла, зовущая видеть в человеке не только внешнее, не только поверхностно угадываемое, но и нечто большее, то, на что он способен в минуты сильнейшего душевного подъема, в минуты последних и уже неисправимых решений.
Свой смысл таится и еще в одной смерти этого романа, в смерти тяжело раненного командира дивизии Зайчикова. Он умирает медленно, долго и тяжело, и самой смертью своей воспитывает людей вокруг себя. Его смерть — действие, активнейшее действие, во время которого рядом с умирающим Зайчиковым окончательно складывается и мужает духовно товарищ его, Серпилин, во время которого навсегда осознают люди существо понятия «воинская честь». Мертвые идут рядом с живыми. Мертвые будут спрашивать у живых ответа.
…Идут по военным романам Симонова живые и мертвые, и где конец их пути, не видно пока ни в событиях 1941 года, ни в героических боях Сталинграда, ни тем более раньше, в первых схватках на Халхин-Голе. И поэтому так неожиданно, такой не разрешающей всех завязок и конфликтов нотой кончаются многие произведения Симонова. Нет в этих финалах ни плавности, ни завершенности, ни итога. В них тревога, в них обещание, в них движение. «Ветер будет» — так кончается роман «Товарищи по оружию»… «А в газетах в эту ночь еще набирали на линотипах, как всегда сдержанные, сводки Информбюро» — так обрывается повесть «Дни и ночи». «А впереди еще лежала целая война»,— так написано в «Живых и мертвых». «Вот и еще день прошел,— сказал он, до хруста в костях потянувшись всем своим усталым телом» — это последняя фраза из повести «Левашов». И есть в этих финалах тревога и деловитость, дороги и надежды, грусть и предчувствие, а главное — ощущение продолжающегося огромного ратного труда. Это деловые, рабочие, неприукрашенные финалы.