...И снова война. Только теперь это уже не скромные русские леса возле Орши, Вязьмы, Борисова… Теперь это Крым, палящее солнце, белые жаркие шоссе, теперь фронт на крымской земле, теперь оборона Одессы,— это новая ннига Симонова «Южные повести», писавшаяся с 1956 по 1961 год. И опять-таки не просто о войне эта книга, это снова повести о пережитом лично. И хотя в повестях действует журналист, корреспондент «Красной звезды» Лопатин, он мог бы называться Симоновым, чьи корреспонденции тех первых, страшных лет войны были не умозрительными, но орошенными кровью, согретыми солдатскими мыслями и мечтами. Со многими замечательными людьми знакомимся мы в этих повестях. И знакомимся по-новому, не так, как знакомились бы с ними, будь их характеры, их судьбы описаны тогда же, в 1942-1943-х годах. Тогда на первый план выходили в основном, и справедливо, их конкретные боевые дела. Сейчас Симонов тоже пишет о первых днях, о трагических потерях, о том, как вступили люди в долгие годы мучений, лишений, сражений. Но «Южные повести» уже решительно отличаются от ранних фронтовых очерков Симонова, в которых есть с ними много общих мотивов. Повторяются факты, мелькают знакомые лица, узнаются поступки, угадываются уже известные фронтовые места. И в то же время все другое. Другое потому, что в повестях конца 50-х — начала 60-х годов Симонов рассказывает не только о том, как воевали, но и о чем думали люди, как запечатлелись 1941-й, 1942-й годы в их душах, в их сознании, в их сердце, наконец, для тех новых поколений, которым они принесли свой опыт, свои знания, свои раздумья. В центре обеих повестей снова стоят сильные, мужественные люди Пантелеев и Левашов, их именами и названы повести, объединенные одним общим заглавием «Южные повести» — «Пантелеев» и «Левашов». Пантелеев — член Военного совета Крымской армии, дивизионный комиссар. Левашов — комиссар полка. Один из них воюет в Крыму, другой мужественно встречает фашистские удары под Одессой. И вот что тревожит их, помимо каждодневных военных забот: откуда берутся в армии, в советской армии, люди, которые становятся пусть и невольными пособниками фашистов, откуда берутся люди двойной души, холодного карьеризма, довносительского, трусливого сердца и лживой натуры, откуда берутся люди, которым не дорога честь родной армии, не дороги судьбы своего народа, откуда они здесь, рядом с истинным революционером Пантелеевым, рядом с верным сыном Родины Левашовым?
Командир полка, полковник Бабуров — вот первый враг, встреченный Пантелеевым еще до того даже, как он увидел фашистов. Бабуров, смертельно испугавшийся ответственности, Бабуров, думающий во всем происходящем только о себе, Бабуров, не знающий, где его бойцы, отдавший на верную смерть лучших, молодых, полных жизни,— этот Бабуров уже сам по себе был врагом Пантелеева, Левашова, человеком, мешающим победе. «Откуда в Красной Армии, в Красной, в Рабоче-Крестьянской, в той, которой он отдал жизнь… — думает Пантелеев,— откуда в ней взялись эти чуждые ее гордому имени люди? Люди, которые боятся донести о неудаче больше, чем самой неудачи, боятся ответственности за потери больше самих потерь! Люди, которых, должно быть, до конца вылечит или до конца разоблачит только сама война!» И пусть не хватает знаний, умения, не так это страшно, страшно другое, — раздумывает Пантелеев,— почему нет у иных людей гражданского мужества, того мужества, которое неотделимо от советского человека, о котором слагались легенды и песни? Где же оно, это гражданское мужество Бабурова, кто сделал его врагом Пантелеева? Когда Симонов писал свои фронтовые корреспонденции 1941 года, он еще не мог спрашивать себя об этом, он не мог еще искать причин, лишивших иных наших людей гражданского мужества. И если самих людей типа Бабурова он уже видел — так, например, в «Русских людях» рядом с героическим комбатом Сафоновым возникает фигура труса и предателя врача Харитонова,— то причин их падения автор тогда еще не искал, да и не мог искать. Трусость, слабость духа — вот и все, чем объясняет он поведение Харитонова среди гитлеровцев. Не то с Бабуровым. Здесь речь не об одной трусости. Здесь речь о характере, исковерканном несправедливостью, а теперь уже противоположном любому чувству ответственности, готовом на очковтирательство, на показуху, наконец, на преступление, если только можно будет снять с себя хоть долю, хоть часть обязательств, долга перед людьми.