Контакты с утопленником полностью

— Нет, нет, но ребенок у нее в утробе… Пойдем, ты должна увидеть его собственными глазами, чтобы убедиться. А если убедишься… дашь мне шанс с Джесси, умоляю тебя! Обещай!

Я ничего не пообещала, конечно. Но без всяких колебаний решила пойти с ним куда угодно. Желание, болезненное стремление докопаться наконец-то до истины — о ребенке, об убийстве… обо всем здесь происходящем, а также о самой себе — сколь «чудодейственной» или чудовищной она бы ни была, в общем, это стремление уже овладело всем моим существом и стало сильнее разума. И даже страха.

Халдеман не зажигал света в коридоре и подал мне знак, чтобы и я этого не делала. Потом пошел на расстоянии шага впереди меня, освещая себе дорогу с помощью фонаря, который трясся в его руке, словно гигантский светлячок в предсмертной агонии. Мы миновали его комнату, прошли мимо гостиной, столовой, кухни, дошли до лестницы, но на второй этаж не пошли. Не пошли и в южную часть дома, где были комнаты Клифа… и Тины. Но куда же мы в таком случае шли? И только я собралась дернуть его за рукав, чтобы придать веса вопросу, который собиралась ему задать, как он свернул влево, и я, по инерции, за ним. Мы вошли в вестибюль. Неужели он хочет меня вывести — выманить на улицу?.. И точно. Он направился прямо к уличной двери, резко поднял щеколду. Однако перед тем, как открыть дверь, неожиданно погасил фонарь!

— Идем, Эми, — позвал он, приглашая меня шагнуть в окружающий мрак.

— Но… — заикнулась я, — зачем… зачем ты его погасил?

— Из-за бабочек. Ну пошли, иди же!

Я услышала его шаги. Он вцепился в мою руку. Вытолкал меня на улицу и тихо прикрыл дверь. Мы пересекли площадку и, спустившись вниз по ступенькам, свернули направо, двигаясь вдоль стен дома. Дошли до южного края, завернули. И только тогда я поняла, куда он меня ведет: к Новому крылу… А ведь там была заперта Тина в тот день, когда ее убили! Ну, на этот раз я резко вырвала руку, почувствовав, как его скользкие от пота пальцы, тщетно пытаются сжать мои еще сильней.

— Я возвращаюсь!

— Но как же ребенок, ребееенок? — зашептал почему-то протяжно он… точно призрак, в свете лунного серпа. — Он тааам внииизу, в подзееемелье. Или ты не хочешь его увииидеть?

— В подземелье?! — Я разозлилась. Так они, оказывается, не только убийцы, но и садисты!

— Дай сюда фонарь, — процедила я сквозь зубы, и, к моему удивлению, он тут же его отдал, Тяжелый, металлический фонарь с удобной ручкой. — А теперь иди, на три шага вперед. И запомни, если попытаешься сократить дистанцию, я раскрою тебе череп!

— Ээээ…

Мы шли друг за другом к гигантскому гранитному гробу, названному кем-то, не без юмора, Крылом, новым к тому же. Подошли к нему, но вместо того, чтобы направиться к центральному входу, пошли в обратную сторону, обогнули его и шли до тех пор, пока не очутились с тыльной стороны, где, как я вспомнила, была дверь, через которую можно попасть прямо в подземелье. Вспомнила и само подземелье…

— До сих пор я спускался вниз всего два раза, — прошептал мне через плечо Халдеман. — Только два раза, два раза, потому что там, Эми, отвратительно, протииивно, гааадко…

— Замолчи!

— Аааа…

Его призрачный, или вампирский, вой уже начал действовать мне на нервы, рвал, как когтями, их истончившиеся струны, скорей всего, он именно этого и добивался — ослабить меня психически, сделать более податливой к очередному прорыву в мое сознание. К очередному обезличиванию. Захвату… Ну, хорошо, пусть так, но почему бы ему не дождаться, когда мы войдем в подземелье? Почему он спешит, хотя я все еще могу отказаться от его затеи и вернуться домой. Или, к примеру, убежать — подальше от этого проклятого имения! Неужели он так уверен, что оно меня не «пустит»? Что сколько бы я ни сопротивлялась, «капкан уже защелкнулся», причем вдвойне для меня, как выразился Алекс…

Халдеман остановился и обернулся ко мне. Я тоже остановилась, хотя и соблюдая дистанцию. И именно тогда — в этот момент внезапно остановленного, убитого движения — я впервые ощутила ночь. Ощутила ее могучей, напоенной тяжелой океанской влагой, ее тишину и мертвенную статичность. Населенную препарированными ею самою деревьями, кустами, травой… и двумя человеческими телами, стоящими друг против друга за тыльной частью столетнего каменного дома-гроба. Препарированными, но не до такой степени, чтобы по крайней мере выглядеть живыми, а умышленно размытыми, превращенными постепенно в бесформенные, однообразно затушеванные муляжи — муляжи, сотворенные руками художника, озлобившегося на свой собственный несветлый дар.

И все-таки, все-таки… человеческое тело напротив меня ожило:

— Ооо, Эми, ооочень, ооочень страшнооо. — Он мотнул головой, и его глаза, две темные дырки во тьме, расширились в свете бледной половинчатой луны. — Страаашнооо…