Контакты с утопленником полностью

Он поволок меня к кровати, откинул свободной рукой край одеяла, которое рвалось с мягким, сальным звуком, наклонился, принудил наклониться и меня. Внизу под кроватью лежал какой-то прямоугольный предмет, завернутый в прорезиненную ткань, и стояла довольно большая керамическая миска с крышкой. Халдеман вытащил миску. Наклонил мою голову еще ниже, чуть ли не ткнул носом в эту миску, отодвинув в сторону крышку носком своего грязного ботинка.

Скрученные толстым, невероятным жгутом, волосы Тины лежали внутри миски.

Они не блестели, давно остриженные. Я прикоснулась к ним рукой — настоящие. Вытащила жгут длинный, черный и гибкий, как змея. А под ним — тонкие белые косточки миниатюрного скелетика. Да, они были там, в керамической кухонной миске, положенные на дно, под волосами матери, которой посчастливилось обнимать свое дитя всего час.

— Видишь, хотя бы это мне удалось уберечь от червей, — прошептал Халдеман.

Я съежилась, прижала руки к ушам, мне не хотелось, ни в коем случае не хотелось слушать, как он уберег их… в этой кухонной миске! Но…

— Перед тем, как принести тельце сюда, я долго искал, — объявил он, — и, наконец, нашел муравейник…

Ноги у меня стали ватными, начали подгибаться, я падала, Халдеман не поддержал. Он меня отпустил, но прикосновение его пальцев продолжало пачкать мою шею и волосы. Грязный ковер принял мое тело в свои влажные, без ворса, объятия. Жгут из волос Тины прополз у меня под мышкой.

Халдеман лег рядом.

Обнял меня, немые рыдания сотрясали все его существо вновь лишившееся веры, студнеобразное, словно лишенное костей. Которое мучилось угрызениями совести сорок лет подряд… И каким же надо быть лицемером, чтобы утверждать, что страдания облагораживают человеческую душу.

— Ты же не нарочно это сделал, — начала я, пытаясь потихоньку выскользнуть из его объятий. — Не так уж ты и виноват. И, кроме того, теперь ты совсем другой… ты уже не тот мальчик. Ты должен его, себя того, простить, понимаешь? Иначе просто…

Разложишься… вытечешь вместе с грязью сквозь щели… Я откатилась в сторонку и толкнула миску плечом. Она не рассыпалась. Халдеман не пытался меня удержать, валяясь на полу, он уткнулся лицом в черный жгут из волос. И рыдания его стали отнюдь не немыми. Они были хрипловатыми, какими-то глухими, словно в груди его рвались гнилые тряпки.

Я поднялась.

Пламя свечей было все таким же вялым, застывшим в воздухе оранжевыми каплями. Фонарь по-прежнему светил, ярко светил на полу. Я взяла его и неуверенными шагами вышла из того, что когда-то было убежищем.

На этот раз я заперла дверь комнаты и даже подперла ее стулом, но как потом оказалось, все эти меры предосторожности были абсолютно излишними. У меня не было сил подняться с постели до четырех часов дня, и за все это время никто обо мне не вспомнил, ни для хорошего, ни для плохого. Будто я перестала существовать… нечто подобное не раз происходило со мной и в действительности. «Они заставляют меня переживать их воспоминания, мысли, чувства. И в такие моменты я теряю самое себя!» — сказала я вчера Клифу с напрасной надеждой, что он поверит мне и захочет помочь. А сегодня, к сожалению, я могла бы добавить и нечто гораздо более невероятное:

Они возвращали меня в прошлое.

С помощью какой-то силы, сконцентрированной в самом имении и, может быть, в том, кто научился ею управлять. Или с помощью всех? Или же это владеющий всеми «капкан», о котором говорил Алекс, невидимый, невещественный… Ох, не знаю! Однако доказательства налицо — в той отвратительной кухонной миске — и вот что мне стало ясно: в субботу вечером я была с Тиной… два года назад! Потому она и утверждала, что жильцов двое; Клифа еще не было в этом доме.

Но этот случай не единственный. За ним последовали и другие, только я их объясняла несколько иначе, если вообще объясняла. Позавчера, например, там, у болота, нас с Валом швыряло между прошлым и будущим, как потерпевших кораблекрушение в бурном море. А вчера утром? Сижу вроде бы в холле, и вдруг оказываюсь на аллее, смотрю, господин Ридли подает мне знак зайти к нему, а через несколько минут он «вспоминает», что все это произошло днем раньше. Потом, когда я была уже у него в комнате, спустя некоторое время, и при ужасных для меня обстоятельствах, я встречаю его самого, но уже таким, каким он был одиннадцать лет назад — ни паралича, ни лысины.

А часом позже, в склепе, меня явно «отправили» аж в тысяча восемьсот тридцать четвертый год, да так, что я слышала «тогдашние» вопли Глории, которую — сколь кошмарно бы это ни звучало! — похоже, положили в гроб заживо… Самое невероятное, однако, состоит в том, что я, когда это действительно я, а не захваченная кем-то — возвращаюсь, меня возвращают, или Нечто возвращает меня, назад во времени не только психически, но и телесно. Разговариваю, меня слышат, видят, прикасаются ко мне… наверное, могли бы меня и убить, если б захотели. Убить в прошлом, когда я еще не родилась! «Барышня Эмилия, Эмилия…», — шептала мне Глория, она меня знала… полтора века назад.