Контакты с утопленником полностью

И все-таки, несмотря на исключительное многообразие этих парадоксов, остается один факт, который никак с ними не согласуется. А именно: ребенок Тины никогда в своем прошлом, равным всего одному часу, не был таким, каким в конечном счете был. Да, был… но я не хочу, уже не хочу думать ни о чем, с ним связанном!

Я уставилась с бессмысленным упорством на горящую над моей головой лампу, а потом на часы на тумбочке: вот, четыре часа дня уже миновали, дело идет к четырем пятнадцати… а через одну-две секунды для меня, того и гляди, может наступить полночь, скажем, сто лет назад… Я вздохнула и попыталась прикрыть глаза, но не смогла; поймав мой взгляд, часы ни в какую не хотели его отпускать. Сам их вид, округлый, стеклянный, остекленевший, тикающий, действовал на меня завораживающе — как действовал бы заколдованный дьявольский круг на человека, ступающего в него впервые… Эх, ну почему я не раздвинула занавески, по крайней мере сейчас не сомневалась бы, что за окном вторая половина дня?

Я напряглась и наконец-то смогла перевести взгляд в более нейтральном направлении, на стену напротив. Потом сделала усилие, пытаясь расслабиться, но сразу же бросила это дело. Мне никак не удавалось помочь собственному разуму. Он продолжал барахтаться среди волн нелогично-логичных мыслей, создаваемых им самим и, похоже, уже по привычке, подавал кричащие, доводящие до безумия сигналы о безвыходности положения. Но как-то подспудно все же не переставал искать выход… Выход?

Я начала понемногу отделяться от кровати, у меня было такое чувство, что я срослась с ней за все эти часы оцепенения. Суставы мои потрескивали, как сухие сучья, но так или иначе, я сдвинулась с места. Умылась и оделась в удобный спортивный костюм. Так мне будет легче, если придется убегать от Кого-то или Чего-то, сказала я себе, даже не задумываясь о том, сколько горькой иронии было в моей «предусмотрительности». Завязав хвостом свалявшиеся волосы, я отодвинула стул и, открыв дверь, вышла в коридор.

Конечно, ни о каком беге не могло быть и речи. Я едва передвигала ноги от недосыпа, недоедания и, прежде всего, от непосильной тяжести страха. Ужаса как от уже известных событий, так и от еще неизвестных, и у меня не было ни малейшего желания узнавать что-то новое. Прошлой ночью мое стремление узнать правду погасло, умерло там, в подземелье. И теперь меня не интересовала ни судьба чьего-то ребенка, ни убийца той несчастной… Насколько хватало сил, меня интересовала лишь я сама, моя дальнейшая будущая судьба. А как предупредил меня Арнольд, еще в день моего приезда: «У этого имения нет будущего, барышня. Не будет будущего и у вас». Жаль, очень жаль, что я не восприняла его слова буквально! «Здесь вам придется жить прошлым», — и это тоже он заявил, коротко и ясно. Да, даже мучительно ясно для меня, ясно теперь, но не тогда. А что, черт бы его побрал, мешало ему говорить конкретней? Или хотя бы намекнуть, что он выражается не аллегориями? И вообще, кто он такой: мой тайный доброжелатель или заклятый враг? Обычный, в смысле настоящий, человек? Или пришелец из далекого прошлого…

На этом этаже было два телефона, один — на стене у лестницы, а другой — в гостиной, там опасность, что меня могут подслушать или случайно услышать, была гораздо меньше. Я вошла туда, озираясь по сторонам, как преследуемый зверек, закрыла за собой дверь и, уже без всякой надобности крадучись, пошла к телефону. Он стоял на столике, сделанном задолго до того, когда на свете появился телефон, а рядом — тонюсенькая книжица, пять-шесть страничек малого формата: телефонный указатель городка. Я взяла его и, сев на стул, задумалась, кому же позвонить. Хотя, по сути дела, выбор был невелик. Со времени приезда единственными людьми вне имения, с которыми я познакомилась, были инспектор Станер, директор детского дома и воспитательница. Что, в силу ряда обстоятельств, предполагало, что я не могу позвонить никому, кроме воспитательницы.

Я нашла телефонный номер приюта и сняла трубку. Так, надо бы напрячь слух, если вдруг услышу, что кто-то взял трубку параллельного телефона, ведь я даже не знала, сколько их в доме. Набрала номер, моля судьбу — только бы ответила не директриса, и после нескольких гудков поняла, что мольбу услышали. Трубку взял мужчина, наверное, учитель по физкультуре, о котором говорил Дони.

— Извините, — произнесла я дрожащим голосом и почти шепотом, — госпожи Сантаны нет поблизости?

— А если она далеко, то не звать?

— О!.. На ваше усмотрение… Хотя нет, нет, прошу вас, лучше все же позовите!

— Хорошо. А что передать, кто ее спрашивает?

— …Глория!

— Минуточку.

Минуточка длилась довольно долго, а может быть, мне так показалось. Потом я услышала слегка запыхавшийся голос девушки:

— Алло?

— Здравствуйте, Кармен, я… я не Глория.

— Говорите, пожалуйста громче, я вас почти не слышу.

— Это Эмилия, — я стала говорить чуть громче. — Эмилия, племянница Роны Ридли.

— А, да… Как дела?

— Не очень. Но… скажите, у вас есть машина?

— Есть, правда, очень старая, но все еще… А зачем вам?