Контакты с утопленником полностью

— Да, я заставлял сестру бегать… прыгать! Не давал ей носить очки, когда мы оставались одни, забирал у нее еду и выбрасывал… Боже! Я тоже был тогда ребенком… И очень, очень хотел, чтобы она хорошо видела, чтобы была стройной, изящной… красивой, чтобы Аурелия снова ее полюбила, как тогда, когда она была маленькой… Иначе она могла нас разлучить!!

Я почувствовала спиной шершавое прикосновение стены, я сползала вниз просто потому, что ужасно устала и мне хотелось присесть… Кроме того, я помнила, что в подземелье довольно холодно, зябко, а это подспудно беспокоило… потому что мне самой холодно не было нисколько, хотя одета я была очень легко. Легко, легко…

Образ дурнушки и испуганной девочки подступал ко мне. Но я не хотела ее прогонять. Джесси… В тот вечер я приняла ее за собственную сестру; приняла ее с прекрасным, незнакомым мне прежде чувством, которое вряд ли смогу забыть… Да и зачем забывать? Ведь у меня же нет… другой сестренки. Никого нет…

— Они не оформляли опекунства официально, в законном порядке, и в любой момент могли отказаться от нас, понимаешь?

«Я не обязана заботиться о тебе, глупый, толстый ребенок!» — показывала на нее пальцем Аурелия.

«О, папа, папа…»

Мужчина, валявшийся словно груда лохмотьев там, у стены, хныкал, трясся на фоне яркого светового пятна, которое тоже дрожало… Пачкался в грязи… «Продолжаешь пачкаться», — должна была бы предупредить его я.

Но неужели это буду я?!

Располневший, с опущенными плечами и полысевшим теменем. Неужели я могу стать таким? Таким болезненно-разъедающе-грязно несчастным.

Я бессильно опустила голову: я тебя понимаю, мне жаль и тебя, и Джесси…

— Помоги мне объяснить ей! Призови ее!

— Но у меня нет такого дара…

— Врешь!

— Она же мертва, и никто, никто не может ее призвать.

— Лжешь… сама себе.

Я подняла голову, он уже встал, наклонился надо мной и смотрел на меня со страшной жестокой настойчивостью. Протянул мне руку, я взяла ее… как меня угораздило плюхнуться в эту липкую, свернувшуюся… грязь? Повел меня к последней двери. Но зачем, если того, что мы ищем, там нет?

Если они не связали его там.

Мы вошли в убежище другого, гораздо более древнего мертвеца. Я посветила: знакомая картина. И никаких детей. Но и никаких тайн тоже… Потому что теперь, Вал, мы с тобой знаем: не тот светящийся след у болота — словно какой-то огромный, необыкновенный человек! — шел широкими шагами, а это вот, подземное убежище было самой убийственной уликой существования Йоно. Только не того, с величавым Духом, из нашего детства. Увы, его давно нет — для нас. Его место безвозвратно занято другим, разложившимся Утопленником, который всегда обитал в этом имении… или в душах своих «потомков». И одного за другим доводил до сумасшествия. От страха.

— А ведь я здесь всего лишь полугостья, полужиличка, так?

— Ну и что? — процедил мне через плечо… опять, опять Халдеман.

Который в данный момент держал спичечный коробок и зажигал одну за другой какие-то свечи… Наши свечи? Я помню, мы их оставили тогда, кажется, на этом самом месте. И сейчас они плохо разгорались, да, да, старые, может быть, еще наши…

— Важно то, что ты живешь вместе с нами, — заявил он. — И можешь вызывать мертвых. Скоро ты сама в этом убедишься. Я же, ооох, лично мне ничего другого от тебя и не надо!

— Хватит, хватит, — пробормотала я рассеянно. — Хватит.

А дело было так: мы с Валом решили прийти сюда снова при первом же удобном случае, но на следующий день мы с мамой уехали. И вот теперь — те же свечи с таким же вялым, безжизненным пламенем. Нет движения воздуха, а лишь движение времени, и не хватает кислорода, наверное, поэтому у меня кружится голова. Не могу не признаться, однако, что есть и что-то приятное, что-то успокаивающее вокруг — действительно, как в убежище. А как должен чувствовать себя человек внутри такого помещения за семью закрытыми на засов прочными дверьми? Семикратно в безопасности, вот как… Но если здесь было действительно безопасно, значит, Йоно не может проходить сквозь материальные преграды. Так как он сам материален! И значит, сейчас здесь тоже небезопасно.

А я по-прежнему, как и тогда, тогда, не испытывала никакого страха… Только вот разумом, давно недетским, понимала, что именно это и страшно.