Контакты с утопленником полностью

Темно: я не нигде. В нигде нет ничего, даже темноты. А здесь есть. Я тоже есть. Делаю шаги. Вот, нога сгибается в колене, застывает в воздухе… но только, только на миг, пока другая нога остается на тверди, потом подается немного вперед, при этом вызывает движение… но только камешков, а не того камня, и шаг сделан. И я тут же начинаю следующий. Я… Да, слышу совсем ясно, что дышу. Слышу, как шуршит моя одежда… но нет, я не извиваюсь, как червь. Я двигаюсь совершенно по-человечески, и это самое важное, разве не так? Может быть. Прислушиваюсь еще более напряженно — улавливаю биение сердца. Поднимаю руки, хватаюсь за горло, ощупываю его осторожно. Мягкое, гладкое, целая кожа, и под ней хрящи, сухожилия, пульсирующие вены, артерии. Действительно, все во мне функционирует. Это не тело мертвеца… но я тоже прихожу за кем-то. Только не помню, за кем. Наверно, за самой собой. Потому что каждый, независимо к какой цели устремлен, в конечном счете приходит за самим собой. В том числе и Йоно. Который, возможно, вот в этот момент, тоже делает очередные шаги — труп утопленника, но с живым духом. Живым и, значит, постоянно испытывающим голод… Приходит сюда, чтобы насытиться. Чем? И как? Мне кажется, я догадываюсь.

Не хочу догадываться. Просто делаю свои очередные шаги — живое тело. Однако мой дух… остался висеть там. На ветке-виселице. Так что сейчас я не знаю, что я за человек. Если вообще такой человек возможен — без духа. Да нет, невозможен. Или… Путаюсь. Я? Не знаю к чему приду.

Стволы деревьев по обеим сторонам от меня черные, покривившиеся от старости существа в темноте, ветви их — черный покров над моей головой. С дырочками между листьев, сквозь которые темно проглядывают лишенные зениц небесные глаза. Кого вы видите? Или вы тоже слепые? Как и я — здесь, сейчас… Я начинаю торопливо прикасаться, прижимать, задерживать пальцы на лице, волосах, одежде; пытаюсь опознать себя с их помощью, только они… так быстро меняются. Хамелеоны. Пользуются моей слепотой, хотя почти полной, но временной. Эта слепота от обычного, внешнего отсутствия света. А когда прозрею… удастся ли мне их узнать? Увы, не знаю. И этого не знаю. Остается только одно утешение: верить в то, что завтра покров надо мною станет ярким, зеленым, и что небесные глаза, куда бы ни смотрели тогда, будут золотистыми, солнечно голубыми, несмотря на то, что все равно останутся слепыми…

Три дома неожиданно появляются передо мной. Неужели сюда я так стремилась? Смотрю на них, уже полузрячая — слившиеся в огромный многоугольный силуэт, прорезанный глубокими тенями, с одним-единственным светящимся окном под стрехой посередине, за которым опять он, третий Джонатан Ридли, лежащий на спине на высокой кровати. Лежит с парализованным телом и ждет, когда чужой, вечно голодный дух вновь поднимет его на ноги… через меня.

Что такое я?

Поднимаюсь на несколько ступенек к входной двери, вхожу… а ведь решила никогда больше не возвращаться в этот дом. И вроде бы в это время я должна быть уже нигде. Зажигаю лампу, и свет тоже меня слепит. Внешне и временно. Потом озираюсь, мне становится тяжело, горько и больно. Здесь, в вестибюле, мы встретились впервые, всего три дня назад. Но как ни странно, наше первое впечатление друг о друге было приятным. Миловидная молодая девушка, обеспокоенная своим здоровьем, и по-отечески заботливый доктор, который ее успокаивает, согревает ее своей сердечностью и несколькими глотками рома. «Пей, и дьявол тебя доведет до конца… Йо-хо-хо, и бутылка рома!» А теперь одного из нас уже нет. И вопрос, кто же именно из нас двоих, остался… во мне. Если, конечно, нет еще кого-то — третьего.

Прямиком направляюсь к гостиной, хотя понимаю: ответ не там. Там был только портрет, но и он уже… висит, перевешен в другое место. В гостиной никого нет. Однако старые сундукообразные часы продолжают все так же тикать, рассекая тишину. Чьи минутки отмериваешь сейчас, ты, давно прикованное к стене механическое творение? Ведь не Йоно же, правда? Он вне времени. Потому что в любую минуту может быть в ком-то другом. И пустой, четко обозначенный прямоугольник на стене, ровным счетом ничего не значит, ничего для него. Но до самого конца будет значить необыкновенно много для тех, кто когда-то видел его портрет там.

Приближаюсь, упираюсь лбом в эту твердую пустоту стены, медленно ощупываю ее… О, я помню, помню! Неважно Кто я или Что, я его помню. Стоящего, со внушающим страх реализмом, во весь свой огромный рост. С согнутой в колене для очередного шага ногой. Вот, точно на этом месте, где сейчас мой лоб, был его сапог. А чуть слева и много выше, докуда я сейчас едва достаю рукой, была его рука, страшно обгрызанная хищными рыбами, но сжатая в кулак. И в глубине, за его спиной, белела кромка океанского прибоя, подобно оскаленной челюсти гигантского чудовища. Он выходил оттуда. Тоже оскалившись. С гримасой бешеного, звериного, несокрушимого сопротивления. Преодолевающий любые рамки, внешние и внутренние. Не терпящий никаких ограничений. Необыкновенный.