Контакты с утопленником полностью

— Я стараюсь, Эми, однако и ты… будь чуточку терпеливей. Так вот, я думаю, что он уже понимал, что Йоно не только «превратившееся в вампира второе Я» капитана, но и его собственное «второе Я». В том смысле, что он унаследовал его от отца и, что… должен передать его по наследству своему сыну, чтобы продолжать существование через него.

— Чье существование? Свое или Йоно?

— Обоих… Или нет, даже троих: потому что было бы нелепым исключать капитана. Да! Раз Йоно некое совместное творение мужчин этого дьявольского рода… извини за выражение! Но если это совместное творение, значит, еще при жизни каждый из них добавляет к нему часть самого себя. И, может быть, чем ближе их конец, тем больше Йоно начинает доминировать, управлять поступками каждого из них… Ну, теперь ты поняла, к чему это ведет?

«Ведет прямо к будущему нашего Валентина, когда и он, в свою очередь, «унаследует» Йоно», — явно такого ответа ждал от меня Алекс.

— Нет. Не поняла, — ответила я. — Твои выводы кажутся мне довольно туманными. И произвольными.

В его глазах, кто знает почему, мелькнула тень скрытого удовлетворения:

— Если тебе мои выводы кажутся туманными, нет смысла продолжать спор. Но они, Эми, отнюдь не произвольны, к таким выводам придет каждый, кто проанализирует более глубоко поступки Джонатана Второго. Итак, как тебе известно, смерть его отца стала злосчастным поводом для того, чтобы пригласить сюда пастора во второй раз и чтобы он остался здесь на ночное бдение. А уже на следующий день после похорон, вот этот дом, — Алекс с маниакальной гордостью указал на снятое им Старое крыло, — этот дом был покинут внезапно, причем тот Джонатан не позволил жене с сыном взять из него ни единого предмета, словно знал или подозревал, догадывался, что там все заражено.

По моей спине поползли ледяные мурашки! Именно об этом подозревала и я… везде, постоянно, с того момента, как появилась здесь.

— Вот именно, заражено. Даже отравлено! — энергично подтвердил Алекс, который не преминул заметить мою реакцию. — А теперь это относится ко всем трем домам, — обобщил он без колебаний. И поспешил вернуться снова на сто лет назад: — Но Джонатан Второй, в отличие от отца, покинул не только бывший дом, но и имение вообще. Отправил жену с сыном к ее родителям, сам переехал в городскую гостиницу, быстренько продал судоверфь деда и куда-то уехал. Потому что тогда он решил сбежать, Эми. Пытался сбежать от Йоно, но было уже поздно; это было уже, в известном смысле, попыткой убежать от самого себя, хотя он вряд ли тогда это осознавал. И, естественно, «бегство» не принесло желаемого результата, он не выдержал… Опять вернулся в городок, устроился в местной гостинице и начал строительство Третьего дома. Дома, похожего на крепость…

— На гроб, — подбросила я не удержавшись. — На огромный гранитный гроб!

— Верно, твое сравнение более подходящее, — «похвалил» меня Алекс. — Особенно, если иметь ввиду, что начало его строительства знаменует и начало его духовной гибели, его примирения с тем, кем он был, или же с непониманием им того, какой он, кто он есть. Да, жаль, что нам остается только гадать! Но ты же видишь: единственный, кто мог бы объяснить нам его переживания, исходя из своих собственных, предпочитает молчать.

Мы одновременно посмотрели наверх, в сторону господина Ридли, и мне стало как-то неловко, ведь мы так явно показывали, что говорили о нем. Алекс, однако, не проявлял никаких признаков неудобства. Спокойно закинул ногу на ногу, скрестил руки и, очевидно, собрался дальше разматывать нить своего странного расследования. О, он не случайно старался приобщить меня к нему с таким упорством! Он делал это с какой-то целью, в этом, по крайней мере, я нисколько не сомневалась. Но ведь, с другой стороны, у меня тоже были свои цели. Среди которых не на последнем месте было понять какую именно цель преследует он в данном конкретном случае.

— По-моему, Эми, Джонатан Второй был самой трагической фигурой рода. До него Йоно прежде всего вызывал ужас; а после него этот ужас каким-то образом трансформировался в культ, вот и нашему господину Ридли пришло в голову даже Святилище для него построить. А он, тот Джонатан, словно оказался посередине между ужасом и идолопоклонничеством. И постоянно метался, сомневался… По сути дела, его смирение представляло собой мучительный, продолжительный процесс, начавшийся бунтом-бегством и закончившийся лишь после смерти…

Алекс замолчал, неожиданно объятый сильным волнением. Казалось, будто до сих пор он говорил о своем любимом праотце; словно за два с половиной года, проведенные здесь, он сжился с историей рода Ридли настолько, что почувствовал себя его частицей. Одним из «творцов» уникального существа, которое живет уже два века — или, если точнее, оживает? — в этом, во всех остальных смыслах мертвецком, погруженном в прошлое, имении.