Контакты с утопленником полностью

Между тем стенные часы показывали пятнадцать минут второго — то есть, давно пора было спать. В комнате, однако, никто не спал. В полулежачем состоянии в кровати, по пояс закрытая одеялом, госпожа Ридли таращилась на потолок широко открытыми от любопытства глазами. Закусив нижнюю губу, двигала бровями, сдвигала их, потом поднимала, морщила нос. И вообще, судя по ее богатой мимике, можно было подумать, что наверху показывают страшно интересный, но видимый только ею, фильм. Что же касается Валентина… он делал энергичные упражнения возле одного из плотно закрытых и, конечно же, занавешенных шторами окон. На голове у него был надет шлем, на руках — боксерские перчатки. И одет он был по-спортивному: шорты, футболка с коротким рукавом, шиповки, гетры. Браво, браво, ты в идеальной форме, Вал… Я опять рассмеялась, на этот раз уверенно.

— Какая она игривая, а? — воскликнула восторженно Юла.

Но так как никто ей не ответил, я предположила, что они и друг друга не слышат. И не видят… А было очень светло, несмотря на то, что свет шел только от ночника со ржаво-коричневым абажуром. У меня создалось впечатление, что даже нож в моей руке излучает какое-то особое сияние. Он стал абсолютно белым, хотя я не понимала — почему?

— Ваша вина неоспорима, — сказала я. — Вас приговорят к пожизненному заключению.

Впрочем, малыш выглядел очень большим не только из-за роста и веса. Лицо, тело, движения — все выдавало в нем, по крайней мере, двухмесячного… Мне пришлось сделать еще одно предположение: наверное, он развился сверх нормы еще в утробе матери. Честно говоря, он выглядел даже не совсем нормально для своего возраста. Ненормально, но как-то исключительно приятно, не вызывая ни малейшего беспокойства. Густые волнистые волосы, румяные щечки, красивая, здоровая девочка, как я поняла. В светло-розовых ползунках, совсем новеньких, обшитых кружевцами и с вышитой белой птичкой на груди… Ждали, когда она родится, чтобы убить ее мать, а между делом покупали приданое, готовились к «радостному» событию.

Их поступок в моем представлении казался настолько чудовищным, что трудно было поверить, что такое возможно. Как трудно было поверить и в то, что они меня не замечают. Вообще во все было трудно поверить.

Я прижалась спиной к стене и задумалась, что мне делать и вообще делать ли что-нибудь — пока. Все-таки девочка была вне опасности… Она льнула ко мне, улыбалась мне, моя чудесная синеглазая дочурка! На щечках ямочки, а сбоку на подбородке — миниатюрная светло-коричневая родинка, очень симпатичная. Красавицей будет… Но нет! Я не хочу, чтобы она вырастала, если бы было возможно, пусть остается такой, как сейчас. А я это могу, могу… Я сжала ее шейку, язычок выполз наружу, розовенький, в беззубом ротике… Эй, ты плачешь?

Радость, ликование накатывали на меня волнами, неописуемым чувством было материнство! Я чувствовала себя победителем, чемпионом. «Ты был потрясающим, дружок!»

— А ты сомневался? — произнесла я сдавленным голосом.

Мне было наплевать, что из моего носа течет кровь, никто и ничто не волновало меня в данную минуту.

— А не пора ли спать? — повторила я как-то неуверенно.

— А не пора ли спать? — повторила как-то неуверенно Юла. — А не пора ли спать? Какая она игривая, да?.. Да?.. Да?..

— А ты сомневался?

— Аууу…

Бедный, маленький детеныш.

Я посмотрела на свои руки, одной я держала за шейку ребенка, в другой сжимала нож. Запах озона стал нестерпимым, я задыхалась. Девочка опять засмеялась.

«Хорошо, хорошо, но уже настал час расплаты», — подумал кто-то, и я услышала его.

Юла бросила девочку, она шлепнулась на ковер, но, к счастью, не ушиблась, поползла быстро-быстро к двери, мимо меня…

— Подожди! — прикрикнула я строго, нагнулась, чтобы подхватить ее.

Но мне это не удалось, она выскользнула. Очутилась в коридоре, а я следом. Но, Господи, Господи… Я почувствовала, как у меня открылся рот, просто разверзся в нечеловеческом крике — она бежала… Я поперхнулась, не в силах издать никакого членораздельного звука, словно кто-то вставил мне в рот ватный кляп. А девочка остановилась только там, чуточку не добежав до поворота к лестнице, повернула и поползла, теперь совсем медленно, в обратную сторону. Она возвращалась. Я смогла перевести дух, жадно задышала, во рту, естественно, ничего не было. Сознание мое, однако, было перегружено: звуками, чувствами, мыслями, действиями. Ускоренными. Непонятными.

Рона Ридли — моя мать — встречает меня на пороге, целует меня с такой любовью в щеки, в лоб, а я хочу увернуться, на сей раз мне все это надоедает, к тому же, губы у нее влажные… Мы идем по аллее, она мне рассказывает что-то о себе, но я ее не слушаю. Ее боль перестала меня интересовать… Она украсила столовую, испекла торт на мой День рождения, и мне снова придется его есть, есть, есть. До тошноты!.. Она сшила мне новую юбочку, ждет, что я обрадуюсь, что она мне понравится, а она мне давно надоела, эта проклятая юбка!

И еще, еще… десятки мелких случаев, десятки мелочей, которые продолжают быть важными для нее. Для нее, но уже не для меня…