Контакты с утопленником полностью

Как она могла! Она ни разу даже не поинтересовалась, живы ли мы? Не позвонила, не написала ни единого письма. Уехала, оставив на прощание одну коротенькую, бессердечную записку, и вычеркнула нас из своей жизни, будто мы для нее не живые люди, а бледные мимолетные черточки… Ведь я же могла умереть от воспаления легких. А она не узнала бы и даже на похороны бы не приехала!

Ох, папа, что за человек, и человек ли вообще эта женщина?!..»

Я повернулась к окну, обрамленному траурно-темными занавесками, вглядываясь одновременно и в день сегодняшний, и в ту давнюю ночь, когда она долго-долго не могла заснуть, и ее прерывистое дыхание раздражало меня, я теряла терпение, потому что внизу меня ждал Вал, и мы собирались идти на болото… «Какая ты смелая, Эми!»

Но нет, перед тем, как выйти, я вовсе не была смелой. А мама — она не спала крепко. И значит, должна была все слышать, особенно, когда я открывала окно. Помню, что я отнюдь не старалась сделать это тихо… А правда в том, что я почти хотела, чтобы она проснулась и остановила меня, я колебалась, потому что мне было страшно, я боялась болота. И Йоно.

Она проснулась, я уверена, что проснулась! Однако не захотела меня удержать. Почему?

«Я была для нее обузой, папа. Даже здесь, здесь, где она казалась такой нежной, такой любящей — «мамой»! Она мечтала от меня избавиться, чтобы провести хотя бы один месяц со своим любовником. О чем она думала?..»

Я вздрогнула. Уж не поселила ли меня нарочно в эту комнату госпожа Ридли? Из вредности, чтобы разбередить мои старые раны? Да какие раны, ей-богу? Ведь именно тогда, только тогда я и была счастлива, ровно настолько, насколько несчастна сейчас, а это много. То есть было много… Будет много… Я почувствовала, как мои мысли о прошлом и будущем путаются, как размываются границы того и другого, если таковые вообще существуют. И снова и снова, как вчера, я спрашивала себя: а мое настоящее, оно — где? И есть ли оно вообще?.. Да, есть, оно, бедненькое, оно сейчас. Жалкое и трепыхающееся, зажатое прошлым и будущим, как двумя гигантскими челюстями. Они жуют его, как корова жвачку: назад, вперед, назад, вперед…

Назад.

«Я поняла! Теперь поняла, папа! Не детские воспоминания тяготят меня, а ее тень. Ее жизненные силы, ее яркость. Они давят на меня своим превосходством, убивают меня своим безразличием, потому что… я ее люблю…

Мою красивую, эгоистичную, искрящуюся, но неспокойно спящую…

Мою маму!»

Кроме того, сейчас мне тоже страшно, от болота в душе. И от Йоно, воскресшего утопленника.

«Воскресшего»? Это слово, которое в повседневной жизни используется чисто символически, почему-то поразило меня, заставило очнуться от воспоминаний и… может быть, от чего-то еще. Чего-то бездушного, аморфного, словно напирающего на самое сокровенное во мне и уже пробивающее в нем брешь. Я ощущала это «что-то», вдыхала его вместе с воздухом, но в то же время понимала, что оно лишь плод моего воображения. Понимал это и мой разум. Понимал он и то, что нет ни здесь, ни где бы то ни было в мире, никаких оживающих и убивающих воображаемых мертвецов. Но, похоже, я перестала опираться на него, да и что такое человеческий разум, если против него восстают Великие первичные страхи? Ничтожество, вот что.

«Папа!