Контакты с утопленником полностью

Как! А как ты вчера за ужином пыталась подсыпать матери снотворного… Уж не для того ли, чтобы спокойно закончить «дело», начатое предыдущей ночью, а, Юла?

В коридоре я умерила шаг, размышляя, не пойти ли мне наверх, к господину Ридли, но очень скоро поняла, что мои раздумья подобного рода скорее для проформы. Я знала, что никуда не пойду. И направилась к себе в комнату. А там, впервые с того момента, как приехала сюда, меня ждал приятный сюрприз: в замочной скважине торчал ключ! Может, Арнольд и не такой уж мерзкий, каким мне показался, подумала я.

И закрыла дверь на ключ.

Потом, на всякий случай, для пущей надежности, обшарила каждый уголок комнаты — я была одна, да!.. Умылась над умывальником за ширмой, даже теплая вода была, надела ночную сорочку и легла. Может ли быть более подходящее время, чем вот так, среди бела дня, расслабиться и выспаться: здесь. Только уснуть мне не удалось. Потому что я начала строить планы спасения: сейчас около трех часов дня, я могу поспать до вечера, а ночью, когда будет действительно опасно, ложиться вообще не буду, и здесь меня не будет. Я дождусь утра в каком-нибудь укромном уголке, еще до рассвета проберусь в дом, заберу Дони и отвезу его в приют… А потом уеду.

Правда, к сожалению, нет никакой гарантии, что потом, когда все утрясется, госпожа Ридли не заберет его обратно — Дони или другого ребенка. Запретить ей этого никто не сможет, к тому же у нее есть предлог: «благотворительность». Именно так, «предлог», потому что берет она сюда детей из совсем иных побуждений. Иных, но каких?.. И еще одна проблема: если я уеду, то не стану ли автоматически главным подозреваемым? «Вот, инспектор, она сбежала…»

Сбежала! А может быть, именно эту цель они и преследуют? Похоже, во всем этом хаосе я нащупала какую-то логическую нить и сразу же за нее ухватилась. Хорошо, сказала я себе, но если они не сумасшедшие, значит, пытаются свести с ума меня. Любыми способами, в том числе придумывая небылицы об утопленнике-вампире, чтобы специально сбивать меня с толку, действовать на нервы, расстраивать… Готовят меня к какой-то предстоящей кошмарной инсценировке, реализация которой должна привести к моему окончательному психическому срыву… Да. Довольно правдоподобная выходила версия: явилась в наш спокойный, приличный дом какая-то шизофреничка, и уже на второй день совершила убийство. А потом не выдержала и сбежала.

Не выдержала.

Вот именно, может, все остальное и далеко от истины, но то, что я уже не выдерживаю, сомнению не подлежит. Я потянулась к табуретке сбоку от кровати, нащупала сумку — проклятая искусственнокожая страхолюдина! — и достала оттуда градусник. Стряхнула несколько раз и поставила под мышку. Ждать надо было три минуты, и я решила пока поплакать, говорят, слезы не только снимают напряжение, но и выводят яды. Решила, но потом передумала, слишком много понадобилось бы слез.

Температура была повышенная.

Не настолько, чтобы отражать мое истинное состояние, но повышенная. Я села на кровати и начала оглядываться по сторонам, словно это была не комната, причем довольно маленькая, а какая-нибудь бескрайняя пустошь. Пустошь, пустошь… но населенная мною самой, такой, какой я была сейчас, осунувшейся, бледной женщиной, одинокой и испуганной, сжимающей в руке градусник с чувством безысходности; и такой, какой была вчера вечером, обнимающей во мраке незнакомого, ужасно крепко спящего мальчугана. И такой, какой была когда-то давно, когда лежала во мраке с открытыми глазами — девочкой, не одинокой, не испуганной, с чувством защищенности, в объятиях матери, прислушивающейся к ее неровному дыханию… Она не спала спокойно.

Пустота поглотила мои тревожные мысли, ощущения. И мои воспоминания, вот эти, например: «Не копи воспоминаний, Эми», беглый взгляд мамы в мою сторону, пока она собирает свои вещи и укладывает их в чемодан. Ха! Словно Бог знает сколько этих воспоминаний предстояло мне копить. «Всегда может наступить день, когда даже самые прекрасные из них начинают тяготить». Да, мама, они меня и тяготят, потому что их слишком мало. До отчаяния мало, и ты виновата в этом!.. Да я и тебя-то плохо помню, помню лишь в те несколько дней, даже часов, когда мы были здесь, в этой комнате, единственном месте, где мы были с тобой одни, и нам никто не мешал. И, самое главное, здесь не было отца, не было…

Я схватила записную книжку и ручку с тумбочки:

«Папа!