Контакты с утопленником полностью

Здесь кругом одни заговорщики, кроме одного миллионера, который совсем недавно предложил мне выйти за него замуж, но я ему категорически отказала, не из-за Стива, как ты мог бы подумать, нет. Хотя, откровенно говоря, он единственный, кто не участвует в заговоре, а пытается найти какие-то, к сожалению, слишком серьезно мною воспринимаемые объяснения происходящим здесь событиям, которые уже привели к гибели. Да, если убьют и меня, или если я, неосознанно поддавшись импульсу самоуничтожения, посланному мне кем-то, покончу с собой, ты будешь в этом виноват. И в этом тоже, потому что мама бросила нас из-за тебя».

Я вырвала из записной книжки исписанный лист, сложила его и убрала в сумку, где лежали другие письма. Успокоилась, расплакалась и уснула.

— Ааа… ааааааа… ауууууу…

Замолчи, кто бы ты ни был. Каким бы ни был. Замолчи! Оставь меня в покое, аууу… Эй, ты тоже плачешь? Бедный, маленький детеныш…

Дони?!

Я вскочила с постели, покачнулась и ударилась коленом о тумбочку, наверное. Темень. Усеянная яркими белыми пятнами, и луна за окном, острая, как серп — для косарей, наверное…

— Аууу!

Убивают!!! В эту самую минуту. Я пробралась почти вслепую к двери, нащупала ключ, повернула его. В коридоре было еще темней, а пятна — еще белей. Я шарила рукой по стене, нашла выключатель, включила свет, желтый, желтый… как лицо умершего от желтухи, на которое падают и не тают снежные хлопья. Добежала до кухни, сразу же нашла разделочный нож, и с ним — дальше по коридору. Вой отдавался в моей голове душераздирающим призывом: «Спаси меня, помоги мне!» У меня в голове? Да, на этом этаже царила полная тишина, то, что я слышала, происходило наверху, на втором этаже, и обычным слухом я это слышать не могла: ни из своей комнаты, ни с другого места. Я зажгла свет на лестнице, метнулась наверх, перескакивая через две-три ступеньки, ноги путались в сорочке, не хватало только упасть и нанизать себя на нож в собственной руке; у меня явно вновь открылось «третье ухо»; хотя не все ли равно, чем я слышу, но это страшно, ужасно, аууу…

Нет, это не Дони! Слава Богу… Малыш, о, Боже, это ребенок Тины, его пытают!

Однако ребенок начал смеяться. Его щекочут, но ведь это тоже своеобразная пытка, сердечко того и гляди может разорваться от смеха.

Я зажгла свет в коридоре наверху, в голове почему-то, ни к селу, ни к городу, возникла картинка: дом со стороны улицы, все такой же темный, угловатый силуэт, под небом и лунным серпом. Я дошла до комнаты госпожи Ридли, меня обдало запахом озона.

— Ну ладно, хватит, хватит, милая, — смеялась и Юла, я услышала ее голос.

Я ворвалась в комнату, если мне не отдадут ребенка добром, я припугну их ножом!

Они не услышали ни звука открывающейся двери, не заметили ни меня, ни… Словно на мне была шапка-невидимка. И никакого убийства, пыток или щекотки. Наоборот, на первый взгляд, если бы не столь поздний час, это была просто семейная идиллия, довольно причудливая, надо сказать, но все же идиллия. Рассмеялась и я… или, может быть, не совсем я. Но они и на сей раз не обратили на меня никакого внимания. Кроме малыша на руках Юлы. Он перестал смеяться, замотал головкой. Посмотрел на меня внимательно — глаза большущие, круглые и алмазно-голубые, с весьма своеобразным выражением. Следящим. Кроме того, он был на удивление крупным, совсем не похожим на родившегося два-три дня назад… что вообще-то не должно было бы меня удивить, ведь Тина была крупной дамой. Наряду с панической растерянностью, я испытала и облегчение: конец «шизофрении», я видела ее такой, какой она была на последнем месяце беременности.

— Ах вы, подлецы эдакие! — воскликнула я. — Вы убили ее, чтобы отнять у нее ребенка!

— А не пора ли спать? — Юла нажала, как мне показалась, слишком сильно, на кончик носа малыша. Потом начала расхаживать с ним туда-сюда, баюкая его и напевая какие-то песенки.