Контакты с утопленником полностью

Да, похоже, «чужих» мертвецов здесь не жаловали. Не было даже любимой няни Фионы Гетфильд, которая, по мнению Алекса, неосознанно сыграла роль субъективного фактора в появлениях Йоно, которые, в свою очередь, навлекали болезни на детей, а случалось, и убивали их… Только ведь Тина не была ребенком?

Я посмотрела в сторону входа, правда, сейчас он был для меня выходом, и несколько удивленно спросила себя, почему я до сих пор не ушла? Почему? Если с самого начала было более чем очевидно, что даже если бы я и нашла тот гроб, который искала, все равно не смогла бы его открыть, даже пошевелить бы не смогла. Да и наличие, или отсутствие, какого бы то ни было скелета внутри доказывало бы… что? Что теперешний Арнольд не тот, что предыдущий? Или что…

Уф! Но не эти, сами по себе безумные, вопросы задержали меня здесь, а нечто другое. Любопытство. А может быть, и некое нездоровое чувство успокоения среди такого множества мертвецов? Словно само их присутствие или, точнее, неприсутствие придавало мне смелости: да, верно, мне пришлось столкнуться, а может быть, придется и впредь, повстречаться с ужасными, кошмарными событиями, но я хотя бы существую. Я жива — сейчас!

Я не ушла. Пересекла широкую дорожку между двумя рядами надгробий и остановилась перед последним слева: «Джонатан Ридли» и все. Переступила в недоумении к соседнему: «Валентин Ридли», и снова — ни когда родился, ни когда умер. Действительно странно. Когда же я пошла дальше, стало совсем страшно: «Джонатан Ридли…», «Валентин Ридли…», «Джонатан Ридли…», «Валентин Ридли…» и так около дюжины в общей сложности. Гробы. Пустые! Мне стал ясен смысл этого бреда, только когда я дошла до «Валентин Ридли. 18 мая 1968 — …»

«Но это же для Вала, моего Вала!» — осенило меня, и сердце мое сжалось с такой невыносимой мукой, словно он действительно лежал там мертвый. Я протянула руку и с ожесточением прижала пальцы к оставленному свободным месту на памятной плите, где… увы, увы, рано или поздно будет выбита и другая, последняя дата. Или нет! Мы с ним уедем вместе!.. Но даже если она никогда не будет начертана, разве это имеет какое-нибудь значение? Она ведь все равно наступит, как и моя, и всех. И всего.

Да и что, в конце концов, представляет для меня это проклятое «сейчас»?

Утопленник. Долго влекомый течением, обкусываемый прожорливыми хищными рыбами, битый о прибрежные скалы, выброшенный…

Нет, нет! Вышедший, только что вышедший из океана.

Мертвее даже истинно мертвых.

Живее даже истинно живых…

Я отдернула руку от холодной, но все еще ничего не означающей плиты. Да. Что бы оно собой ни представляло, оно для меня единственное — мое трусливое, насыщенное таким яростным сопротивлением, поднимающееся, как утопленник из небытия, Сейчас. Только вот «…способна ли ты ощутить его величие в своем сердце? Веришь ли хотя бы чуточку в него?» Да не все ли равно? Раз нет другой живой возможности, кроме этой: вынести его. Несмотря ни на что.

Я пошла к выходу. «Джонатан Ридли. 6 декабря 1920 — …» — прочитала по дороге. Мелькнули одна за другой в хронологическом порядке, уже завершенные надписи: «Валентин Ридли. 3 июля 1874 — 31 марта 1948», «Джонатан Ридли. 13 ноября 1843 — 29 апреля 1921», «Валентин Ридли. 7 апреля 1799 — 16 августа 1884». И в начале, точно напротив надгробия Бианки:

«КАПИТАН ДЖОНАТАН РИДЛИ.

5 марта 1763 — 19 марта 1834.

БЕЗ ДРУЗЕЙ, НО С ОДНИМ ВРАГОМ.»

— А кто был его врагом?

Я подняла голову, почти не удивившись. Да, хотя в данный момент был виден лишь темно-серый силуэт фигуры, выделяющийся на фоне серого входа-выхода, я сразу его узнала: Валентин.

— Может быть, я? — Он прошел несколько метров, что разделяли нас, и остановился рядом. — Ну да. Если у меня не будет сына-наследника, то этот ряд навсегда останется незавершенным, а, как показано здесь, его завет был как раз обратным.

— Ты следил за мной, — заметила я спокойно.

— Нет. Увидел, как ты шла сюда. Я был наверху, в кабинке маяка. — Вал снял свой потрепанный плащ и завернул меня в него. — Ты промокла до костей, заболеешь. Давай-ка вернемся домой.

— «Домой»? — усмехнулась я с горечью. — Нет, Вал, даже с мертвыми мне лучше. Да я и без того, кажется больна… Душевно больна.