Холодок пробежал по спине.
— Так… ну хоть какое-то есть топливо у двигателей… — пробормотал я и полез в браслет, вызвав карту спутников.
До Ишима-40, где меня ждала Варвара с товарищами, было двести шестьдесят тысяч километров. Получается, что я в ловушке, подумалось мне. Получается, что выхода нет, кроме как разбудить мотылька — что делать мне батя не рекомендовал — и пытаться отманеврировать при помощи паруса? Или в одиночку погрузить в подпространство? Но это безумие — я это делать решительно не умел.
Лихорадочно вспомнил ещё про одно поручение. Порылся в меня и нажал пункт «Отключение протоколирования — МОЖЕТ КАРАТЬСЯ ЗАКОНОМ», подтвердив при помощи всё той же карты. Поворот, ещё поворот. На экране навигатора возник индикатор:
Я на миг задумался и выбрал первое. Будить совершенно незнакомого космического зверя я не собирался.
Да уж, интересная система. Устроился поудобнее в кресле, нога легла на газ. Что-то глухо щёлкнуло в корме,
затарахтело, загудело на низких частотах. Мы уже покинули основной зал и ехали по восходящей спирали куда-то вверх, наверняка на вершину склона какого-нибудь кратера, из которого и планировался запуск на трамплине.
Яхта выехала из тоннеля спустя минуту, сердце забилось в истерике, свет солнца на миг ударил в иллюминаторы. Я вдавил на газ.
Резко тряхнуло, а потом вдавило в кресло — поле действия гравитации закончилось, и я теперь нёсся с обратным ускорением в пару-тройку «жи» на маневровых.
На экране всплыло окно навигации, я с трудом поднял руку, выбрал Ишим-сорок и тыкнул.
Всё хорошо, подумалось мне, всё по графику, всё успеваем. Продолжалось ускорение это недолго, приятжение спутника мы миновали, и стало чуть легче сидеть в кресле. По сути, я чувствовал себя лежащим на спине в ванной, и чтобы не уплыть, пристягнул себя ремнём. Но вот запас топливо стал ощутимо падать. Причём гораздо быстрее, чем показывал индикатор.
Прошла минута. Отпихнул проплывшие мимо меня шорты и непомытый контейнер.
— Какого чёрта! — пробормотал я. — Прошла же минута!
Я отпустил педаль, тут же почувствовав, что парю в невесомости. Таким темпом — через минут пять двигатели выключатся, и я закончу движение. Я же не долечу, подумалось мне. Я зависну чёрте на какой орбите.
Мотыль заворочался, загудел, и я услышал тихий писк в голове — проснулся, что ли? Только этого не хватало. И опасения подтвердились.
Гелиображник пробуждён. Открыть садок?
— Друг… друг… прости… я у твоего хозяина яхту угнал, — пробормотал я.
Писк и треск в ушах звучал всё назойливей, напоминая звук фонящей электрогитары. Делать нечего. Нажал на кнопку подтверждения, и стеклянные створки вакуумной камеры открылись.
Прошёлся по меню, вызвал «выпуск дефлюцината», сдвинул бегунок, выпустив половину из остатка.
— Прости… прости, дружище… Нету больше ничего… Или есть?
Я отпустил газ, сунул руку в рюкзак, в обычное отделение — ведра дефлюцината батя, конечно, не положил. Посмотрел на счётчик предметов в квантовой части рюкзака — там показывало число «три». Прикинул — получается, там несчастный труп китайца Кима, несчастный труп Порфирия, который то ли не считается вообще, то ли непременно окажется последним, третьим, и ещё один предмет. Чаще всего я тянул именно ведёрка с дефлюцинатом, и, недолго думая, я открыл рюкзак отпечатком пальца и сунул руку.
Пробуждение вывертуна всегда сопровождалось лёгкой гравитационной волной. Гелиображник взбрыкнул, дёрнулся, и я увидел, как из садка высовываются гигантские полупрозрачные светящиеся крылья. Они гипнотизировали, манили, я даже не сразу заметил, что меня штормит, сносит с курса движения
Опомнился я только тогда, когда в мою руку, погружённую в глотку четырёхмерника, вцепилась чья-то пятерня.
— Мама, — сказал я и инстинктивно дёрнулся назад.
