От кромки леса его отделяли всего несколько рядов деревьев. Последний луч солнца окрасил горизонт с виднеющимся на холме замком теплыми красками, но через секунду небо погрузилось в холодную синеву, словно кто-то вдруг выключил свет, и все вокруг, утратив привычные очертания, вдруг начало приобретать размытые пугающие формы. Ирас сделал шаг вперед и мысленно выругался, споткнувшись о прижавшийся к самой земле белоснежный комок. Крошечный зверь выпрыгнул из своего убежища, что есть духу помчался прочь и вскоре исчез за деревьями. Ирас неспешным шагом направился за ним. Юнуши стояла за высокой елью, так что ее невозможно было видеть с крепостного холма, но их отряд уже давно заприметил ее, затаившуюся меж деревьев. Паладин знал, что он сам, как только выйдет из своего лесного убежища, станет прекрасной мишенью, обозреваемой со всех четырех сторон. Ирас прекрасно понимал это и не мешкая двинулся вперед. С каждым последующим шагом он замечал, как сердце его начинает все быстрее и быстрее колотиться в груди. Пальцы до боли сжали щит и меч. В последнее время он привык жить с ощущением, что его жизнь может прерваться в самый неожиданный момент, и отмечал, что смерть его совершенно не страшит. Хаэл исполнил свое обещание и не просто даровал его сыну жизнь, но и, обнаружив у мальчика магические задатки, позволил тому обучаться при храме. Ирас убедился, что все это долгое время, что он был в тюрьме, а потом выполнял поручение Хаэла в Шуттгарте, Элай, его сын, ни в чем не нуждался и рос как самый обыкновенный мальчишка, отданный сначала на попечительство в приют для сирот, а после назначенный в послушники к одному из младших священников. Несколько раз видел он сына на службе в храме и пару раз на улице везущим на телеге дрова, но ни разу так и не решился даже заговорить с худеньким сероглазым парнишкой, точной копией своей покойной молодой жены. И теперь не того он боялся, что внезапная стрела дарует ему вечный покой или что его схватят и казнят перед лицом сотен проклинающих его мужчин, женщин и детей. Больше всего его страшила теперь встреча с маленькой графиней, которая была так добра к нему, несмотря на все обвинения и упреки в его адрес, которая спасла ему жизнь ценой собственного благополучия и которой он отплатил, жестоко расправившись с теми, кто был ей дорог. Ни разу не усомнился он в своем решении, ни разу не разуверился в правильности своих действий. Но оттого не менее горько было ему теперь смотреть в большие розовые глаза гномки и знать, что должен будет закрыть их навсегда, если того потребует случай. Когда они расставались, ее причудливые, почти волшебные глаза были наполнены искренней благодарностью. Теперь же Ирас не ожидал увидеть в них ничего, кроме презрения и ярости. Но чем ближе он подходил, тем больше убеждался, что правда так и не открылась графине. Она смотрела на него все тем же доверчивым, наивным взглядом, как и когда просила у него защиты от тираничного мужа, когда предстала перед ним в образе мальчишки-охотника или когда расставалась с ним у лагеря исследовательницы Юмильды. «Хоть бы она была искренна в своем желании примкнуть к войскам герцога. Хоть бы она просто пошла теперь со мной, и мне не пришлось бы терять остатки своей человечности, следуя зову чести». Его чаяния были прерваны внезапным окликом.
— Ирас, — донесся до него пронзительный крик графини, и он замер на месте. — Ирас, уходи! Это ловушка! — почти взмолилась Юнуши, и он начал вертеть головой, внимательно высматривая, откуда может появиться неожиданная засада, но все было тихо. — Да уходи же ты… — на глазах гномки выступили слезы. Она стояла у самого края леса — хрупкая, в потертом шерстяном костюме, безоружная, и, заламывая свои маленькие ручки, давала ему знак бежать прочь.
«У меня в любом случае было немного шансов уйти отсюда живым», — решил Ирас и сломя голову бросился в ельник, прикрываясь на всякий случай щитом и держа меч наготове. Он очень удивился, когда понял, что его и не думают атаковать и что он целый и невредимый стоит в густых еловых зарослях, а Юнуши крепко сжимает своими тонкими ручками его прикрытую металлическими пластинами шею.
— Графиня, нам нужно уходить, — озираясь, прошептал Ирас, отстранив от себя гномку и пригнувшись к самому ее лицу.
Та, похоже, пребывала в необычайном волнении. Она то, не говоря ни слова, начинала судорожно трясти своей растрепанной головкой, то бормотала что-то нечленораздельное про засаду и как ей жаль, что она подвела отца…
— Теперь все будет хорошо. Герцог доставит тебя к твоему отцу, жрецу, найдет тебе достойного учителя, и больше никто никогда не сможет тебя обидеть.
— Отец… отец… — твердила Юнуши, и Ирас, пытаясь как можно скорее выполнить свое задание, легонько тряхнул гномку за плечи и сказал, что теперь все будет хорошо и что им надо идти.
— Ты не понял, Ирас, — словно бы очнувшись, уставилась на него Юнуши и прошептала: — Хаэл — мой отец.
