Ни один сон не был ей до конца понятен, некоторые, она думала, и вовсе приходили к ней из какого-то иного измерения. Самым удивительным из них был тот, в котором она впервые в жизни почувствовала себя абсолютно счастливой: она лежит на краю бассейна, дно которого усыпано желтыми кристаллами, опустив руку в сверкающий поток, пытаясь зачерпнуть золотистую воду, но в ее маленькой ладошке та снова становится обычной, прозрачной. Недовольно глядя на отца, стоящего неподалеку, она обиженно надувает губы, готовая заплакать от подобной несправедливости, но тот лишь, смеясь, кивает ей головой.
— Иди искупайся, пока совсем не стемнело.
Услышав это, она радостно бежит по деревянным мосткам к небольшому озерцу, расположенному у самого основания холма, и, скинув легкое платье, с ходу бросается в согретые за день прозрачные воды. Выныривая, она видит, что отец хохоча машет ей рукой, а рядом, словно ангел, появляется в белоснежном платье ее мать и направляется прямо к ней, недовольно качая головой и протягивая ей огромное пушистое полотенце. Этот сон снился ей нечасто, последний раз несколько недель назад, и то был омрачен тогда невнятным продолжением.
Она протягивала матери руку, жадно впиваясь глазами в ее мягкое, по-детски наивное личико, когда картинка вдруг резко оборвалась. День сменился ночью. Она нашла себя на огромной постели, прикрытой прозрачным балдахином. Где-то за окнами шумел ласковый поток, словно бы прямо за стенкой находился небольшой водопад. Но вместо умиротворения ее внезапно охватила неведомая тревога. Судорожно вглядывалась она в темноту за окном, силясь понять, отчего ей так неспокойно. Тонкая ткань колыхнулась, и она словно кожей почувствовала чье-то присутствие. Привстав на кровати, она увидела сидящую перед ней на низеньком табурете прекрасную девушку. Переливающиеся всеми цветами радуги волосы мягкими волнами окутывали ее с головы до ног, струясь по полу до самой кровати; большие розовые глаза глядели на нее ласково и дружелюбно. На коленях она держала позолоченную семиструнную кифару.
— А это, сестра, твоя любимая, — звонко сказала она и нежно дотронулась до струн надетой на палец костяной пластиной, и комнату заполнили нежные чарующие звуки.
Аделаида, ничего не понимая, сидела на кровати за беспокойно колышущимися полотнами невесомой вуали, стараясь наслаждаться виртуозной игрой прекрасной незнакомки, но с каждым новым фрагментом отмечала про себя все чаще врывающиеся в гармоничную мелодию минорные мотивы.
— Довольно! — вскричала Аделаида, почувствовав усиливающийся с каждой последующей нотой драматизм, и девушка в ту же секунду замерла, обдав ее непонимающим взглядом; натянутая до предела струна с резким звоном лопнула.
От неожиданности она зажмурилась, а когда открыла глаза, девушки на прежнем месте уже не было: вместо нее стоял, пронизывая Аделаиду своими бездонными глазами, сам Хаэл. Смущенно прикрываясь руками, она понимала, что не может отвести от него взгляд. Как и в зале с ангелом, она прекрасно знала, что будет дальше, и чувствовала, что при всем желании не может этого изменить.
— Это неправильно, — чуть слышно прошептала она, вздрогнув, когда он, откинув полотно балдахина, развевающееся под порывами непонятно откуда взявшегося в небольшом помещении ветра, осторожно присел на край ее необъятной кровати.
— А кто вообще решает, что правильно, а что нет? — низким, сдавленным голосом спросил он.
И затем она почувствовала его дыхание, как его прохладная рука коснулась ее щеки.
— Нет, — вскричала она, с силой отстранив его, и в тот же миг почувствовала, что бежит, бежит босиком по холодной земле так быстро, как только может, и деревья мелькают по сторонам, и внезапные острые камни и сучья режут ее ступни и бедра, а свисающие с веток лианы пытаются задержать ее, задушить в своих тонких, жестких объятьях, как, споткнувшись о корень огромного дерева, она падает лицом во влажный мох и начинает проваливаться в бесконечную темноту, в самую глубокую в мире бездну, откуда никто еще никогда не смог выбраться прежним.
