Концертмейстер полностью

Утром Арсений подошёл и залюбовался умытым Замоскворечьем, поднимающим свои трубы, купола, крыши над землёй, многими глазами подслеповатых окон с любопытством рассматривающим другой берег, где кремлёвские башни выстроились вдоль реки с чувством окончательного превосходства.

Так же с высоты он когда-то увидел маму с Волдемаром, и мир его треснул в самом уязвимом месте, треснул почти смертельно. Долго потом ныло, болело, саднило до удушья, до бессильной ярости.

Но это было давно, за чертой другой жизни, той жизни, где все друг друга любили и этим защищались от всего, пока любовь не прохудилась, как крыша, и не пропустила сквозь себя ледяную воду отчуждения.

Теперь рана затянулась и боль стала глуше, незаметней, если её не ковырять, то она и не будет беспокоить.

Утреннее небо казалось таким близким, что внутри немного щемило.

Жаль, что Лена не была в Москве. Как так получилось? Он бы показал ей свою Москву, провёл бы её по Белокаменной за руку, как невесту, погрузил бы её в эту закольцованность, в это постоянное возвращение в одни и те же места, в уют патриархальных двориков и в космичность Нового Арбата, в многоквартирную правильность новостроек.

Но всё это мечты. А мечтать, как учил его Дэн, опасно в наше время, когда импортные джинсы и заморские сигареты многим дороже матери и отца. Разочарование, по мнению будущей звезды ленинградских театров, отнимает много сил и плохо сказывается на здоровье. А какая мечта без разочарований!

В тот день они с отцом с утра разбежались – Олег Александрович отправился по делам, а сам Арсений бродил по распаренному городу, иногда так глубоко погружаясь в себя, что происходящее вокруг исчезало: он не слышал ни шума машин, ни шуршания шагов, ни шелеста ветра, не фиксировал толком, куда он идёт, мысли ворочались, как жернова мельницы, пытаясь перемолоть всё то, что с ним творилось в последнее время, но никакой муки́ из этого не получалось.

Хотелось к Лене. Его любовь к ней из ошеломляющей и надрывной в первые дни, пройдя через борьбу, через преодоление её отказа от него и последующее обретение над ней власти, ныне обретала черты сиамской почти близости, невозможности долгого существования без неё, и он наслаждался этим новым, но и страшился снова впасть в тяжкую зависимость.

Поздно вечером с Ленинградского вокзала, там, где вождь мирового пролетариата посреди павильона строго следит за порядком, а пассажиры маются на жёстких скамейках зала ожидания, поезд помчит их в опальную столицу, второй город страны, никак не желающий смириться с этой второстепенностью и носящий в себе идею реванша, которая иногда в нём разрастается до невиданной широты. А завтра утром он снова окажется там, где Лена и его новая жизнь, смутная и неравновесная, и не разберёшь, наслаждаться ей или бояться её; завтра его лёгкие снова заполнит невский воздух, такой влажный, что кто-то от этого обретает известную романтическую мягкость и податливость, а кто-то, напротив, ожесточается, беспрестанно ища возможность высушить себя.

С дедом они договорились, что в следующий раз он ему обязательно что-нибудь поиграет из того, что недавно разучил. Тому не терпелось послушать Арсения. Правильно ли развивается его талант? Никакая сценобоязнь не вечна. Когда она пройдёт, главное – не пожалеть, что упустил что-то в подготовке. Лев Норштейн относился к тому типу людей, в которых с наивностью не в состоянии справиться самый негативный опыт, без этой наивности их личность заболевает, скукоживается, теряет себя.

Лев Семёнович обещал договориться, чтобы им открыли одну из аудиторий Гнесинского института. Арсений не сомневался, что дедушка всё устроит. Старого Норштейна в Гнесинке уважали. Условились приблизительно на середину августа. Светлана Львовна в это время собиралась с Димкой в Ялту, а значит, предстоящему свиданию не надо будет придавать излишней таинственности.

Ни тот ни другой даже не обмолвился о том, что Арсений может зайти домой, на Огарёва, и поиграть деду там. В отсутствие матери и брата его появление дома сродни воровству.

Арсений огляделся и понял, что он находится совсем недалеко от Гнесинского института. В этих стенах к нему явилась его сценическая болезнь, и здесь же он собирался с ней бороться и, конечно же, побороть её. Когда он первый раз испытал ужас навязчивого кошмара падающей крышки, он испугался, но всё же оставил себе маленькую лазейку, вдруг это только из-за усталости, переутомления, вдруг это ни к чему не приведёт серьёзному. Но когда это раз за разом повторялось, причудливый и безжалостный диагноз утверждался в сознании, как утверждается отрицательное мнение о человеке. Окончательно и бесповоротно. А потом жизнь погнала его в иные края, в этой гонке бросая его то туда, то сюда: она то давала познать головокружительное счастье, то вгоняла гвозди отчаяния по самые шляпки. Одно оставалось неизменно: он не мог заставить себя выступить на сцене сольно перед зрителями. Его подсознание вылезало из тёмного и пыльного угла и поглощало целиком, лишая воли, таланта, силы, сковывало все мысли и мышцы.