Концертмейстер полностью

Белые ночи постепенно покидали город. Сначала на закате очертания домов приобрели не явную прежде чёткость, потом в середине белого длинного марева возникало крошечное тёмное пятно и, день ото дня нарастая, расширилось до полноценной ночи, освещаемой не таинственным сиянием, а гордыми городскими фонарями и лампами в окнах любящих ночные посиделки горожан.

Через несколько дней после приезда отца Арсений напомнил ему о его обещании съездить с ним в Москву. Олег Александрович вздохнул, потом поморщился, но, поймав выжидательный взгляд сына, овладел собой:

– Когда ты хочешь ехать?

– Да хоть завтра, – обрадовался Арсений.

– Ты уверен, что Лев Семёнович не оповестит о нашем визите тех, кому о нём не нужно знать? – Храповицкий-старший быстро и нервно почесал затылок.

– Не сомневаюсь. Мы встретимся только с ним. Он как раз обещал сегодня позвонить. Так что если ты возьмёшь трубку, поговори с ним. Он будет рад.

Арсений видел, что отец уже смирился с необходимостью ехать в Москву.

Оба они понимали, что старый Норштейн звонит, только если остаётся дома один, и что самим связаться с ним по телефону и сообщить о своей поездке они не могут, рискуя нарваться на Светлану Львовну. Но не обсуждали это.

Фигуры умолчания спасительны для них. Они залог того, что отец и сын всё выдержат, не дадут прошлому ничего разрушить из построенного ими вместе уже после их бегства из Москвы.

– Ну, тогда надо брать билеты, – деловито произнёс Олег Александрович. – Всё это очень кстати. Мне как раз надо заскочить в журнал «Вопросы литературы», забрать кое-что. Представляешь, мой усердный аспирант, помнишь, я тебе рассказывал, тот, что по прозе Пушкина защищается, договорился с Валей Непомнящим, чтобы тот ему оставил какие-то свои изыскания. Парнишка далеко пойдёт. Он сам собирался в Москву. А тут такой случай. Прокатимся, как говорится, с ветерком.

Отец говорил так убеждённо, что Арсений почти поверил ему.

Хотя на следующий день, когда вернулся домой после встречи с Леной (она не пригласила его к себе, а потащила на прогулку в Ботанический сад) и вошёл в квартиру так тихо, что отец его не услышал, застал такой разговор:

– Валя! В общем, этот юноша – очень толковый. Прошу, снабди его материалом по «Повестям Белкина». Я знаю, у тебя есть на этот счёт изумительная статья. Я забегу к тебе послезавтра. Ты будешь в журнале? Ну и отлично.

Вечером они тихонько покачивались в купе скорого поезда «Ленинград – Москва», и в их стаканах с чаем отчаянно звенели алюминиевые ложечки. Всю дорогу к ним приставал с разговорами их сосед по купе, крепко подвыпивший замначальника какого-то главка. Наконец он угомонился и спал, тихо-тихо посапывая и время от времени беззвучно шевеля губами. Наутро он поглядывал на них несколько затравленно, ожидая упрёков или порицаний, но, ничего подобного не услышав, успокоился и принялся пить утренний чай, громко хлюпая.

Всё то время, что они провели в столице, Арсения не покидало странное чувство: он дома и не дома, всё это происходит с ним и не с ним. Прежний алгоритм его жизни, разумеется, не мог восстановиться в Москве, ведь он не имел возможности воссоединиться со своим домом, обрести точку отсчёта, тыл, но многие части его прежнего московского бытования вспоминались помимо его воли: улицы, в которых он топил свою тоску и с которыми делил свой восторг; консерватория, куда он так стремился и которая предала, отторгла его; тополя, чей пух он каждое лето необъяснимо ждал и наслаждался его лёгкостью и способностью проникать повсюду; Москва-река, после Невы казавшаяся узенькой и нестерпимо провинциальной, но от этого не менее родной, – всё это создавало фон, из которого вырастала мелодия, новая и старая, знакомая и незнакомая, слабая и сильная.

Со Львом Семёновичем договорились встретиться в ресторане Дома литераторов. Обедали чинно, не быстро, разговор шелестел, как летний ветер по верхушкам деревьев, чуть подёргивая хлопотливую листву, но не добираясь до веток и ствола. Скорее знакомые, чем родственники. Но добрые, душевные знакомые. Доверяющие друг другу, но не делящиеся всем сокровенным.

Разумеется, никто из них не начал того, с чего надо было начать, никто не обозначал своих планов, никто не произнёс, как ужасно, что…

Арсений думал, что, может быть, и неплохо, что ни папа, ни дедушка не догадываются о присутствии в жизни мамы Волдемара Саблина, иначе обед не получился бы таким мирным, по-летнему размаривающим, с каплями пота на лицах после горячего супа или горячего чая.

К дому на Огарёва не подходили.

Переночевали в гостинице «Россия». В те годы поселиться в этой гостинице можно было только по блату.

С бронью отцу помогли в ИРЛИ.

Арсений слышал, что отец ворочается и не спит.

Потом всё стёрлось и превратилось в мучительный давний колющий, не имеющий никаких шансов сбыться сон, где мама осторожно будила его и звала к завтраку.

Такие сны лучше не запоминать.