Концертмейстер полностью

А внучка получилась что надо. Независимая, красивая, породистая, с норовом, умная, не для этой жизни. Мать иногда привозила её к нему, когда не с кем было оставить. Недолюбливали они друг друга с бывшей невесткой, но делать нечего. Гулять ей надо было с мужиками, а ребёнок – помеха. Девать некуда. Тут и пригождался Аполлинарий Михайлович. Когда Лену забирали обратно, он немного расстраивался. Ни к кому не привязывался в жизни, а к внучке привязался. Не до такой, разумеется, степени, чтобы себя не контролировать, но тем не менее.

И даже то, что из-за неё, вернее, из-за её муженька-пианиста пришлось ему в отставку уходить, его не огорчало. Рано или поздно всё равно бы это случилось.

Музыканты – народ ненадёжный. Надо было предупредить внучку, когда она за этого лабуха выходила. Но она ни к чьим советам не прислушивалась. А это Аполлинарий Михайлович относил к хорошим качествам, поэтому не стал вмешиваться.

Как-то раз по радио транслировали концерт оркестра Баршая. В частности, исполняли Реквием Лапшина. Реквием памяти жертв репрессий. Поди ж ты, всё не унимается! Тот вал, который в своё время Отпевалов на него обрушил, уж должен был его накрыть с головой. Но он всё ещё вылезает, гнидёныш жидовский. Как он тогда улепётывал с Собачьей площадки! Ноги чуть не выше жопы взлетали. Смешно вспоминать. Неужто отмылся, оправдался? Вряд ли, вряд ли.

Впрочем, сейчас это всё не важно.

Сегодня, в этот сырой день декабря 1985 года, стемнело, как всегда в такую пору, рано. Он сидел в кресле, не облокачиваясь на спинку, прямо, как истукан, разглядывал окна на противоположной стороне улицы, размышляя над тем, что поведал заскочивший к нему сегодня днём сосед Виктор Толоконников, много лет служивший во Внешторге, болтливый тип с вечно сальным лбом и жидкими волосами. Каждая клетка в его стариковском, но вполне ещё крепком теле уговаривала его: пора действовать!

Ни одно окно в доме напротив не горело.

Как ни удивительно, Светлана обрадовалась, что Генриетта позвонила. Вся злость на неё куда-то улетучилась, хотя ещё несколько часов назад она была готова порвать с ней навсегда, вычеркнуть её из памяти без всякой возможности реабилитации. Подруга начала разговор с извинений, сказав, что погорячилась, что, конечно же, не имела права так себя вести и что очень сожалеет об их размолвке. Храповицкая для порядка напряжённо помолчала несколько секунд, а потом пожаловала Платовой индульгенцию. Случись их ссора хотя бы днём раньше, Светлана Львовна наверняка не сменила бы гнев на милость так скоро. Да и сейчас она не до конца была уверена, что поступила правильно.

«Конечно, она не права и стоило бы её проучить, чтоб неповадно было лезть со своими выводами в мою жизнь. Со своей пусть лучше разбирается. А мне ещё один урок: доверять здесь, как бы ни тянуло на откровенность, нельзя никому, даже самым-самым проверенным и близким», – размышляла Храповицкая, выходя из своей спальни. И всё же, как бы она себя ни заводила, ей стало спокойней после примирительного разговора с Генриеттой. Ведь её характерный, с чуть глуховатым тембром голос, который почти не изменился с юности; её глубоко посаженные большие глаза, всегда спокойные, светлые и бесповоротно уверенные в своей правоте; её квартирка на улице Черняховского с двумя смежными комнатами и маленькой кухней со столом, покрытым клеёнкой; её мама Зоя Сергеевна, несмотря на возраст сохранившая сварливую властность, её похожий на павлина сын Бориска, с которым постоянно что-то приключалось и потом долго обсуждалось со всеми знакомыми, давным-давно вошли в её жизнь, укоренились в ней, были частью обычного порядка вещей. И сейчас, когда вокруг закружилась немыслимая круговерть с участием тех, кого она не видела долгие годы и кого уже и не надеялась повстречать, и всё это требовало от неё действий, причём незамедлительных, ей надо было во что бы то ни стало зацепиться за хоть мало-мальски прочное, надёжное – такое, как дружба с Генриеттой. Поэтому извинения Платовой пришлись как нельзя кстати. Хоть где-то надо восстановить мир.

Вернувшись к столу, она обнаружила, что два её сына увлечённо вперились в экран, где маленькие человечки в шлемах яростно бегали на коньках, иногда толкаясь и припечатывая друг друга к бортам.

Аглаи Динской и Волдемара Саблина в комнате не было.

– А где остальные? – спросила Светлана Львовна у болельщиков.

Димка не удостоил мать быстрым ответом, поскольку в этот момент его любимый «Спартак» не реализовал выход один на один и он, схватившись за голову, на несколько секунд замер, постанывая.

– Аглая и твой товарищ пошли на лестницу курить, – учтиво и несколько картинно ответил матери Арсений.