Концертмейстер полностью

Консьержка осмотрела его строго, сильно втянула ноздрями воздух, но ничего не сказала. Она много лет служила верой и правдой композиторскому дому и привыкла ко всему. Хотя, когда сегодня утром увидела Арсения, сердце ёкнуло. Еле узнала его, так он сильно изменился. Что его привело сюда после стольких лет? Она весь день нет-нет да и думала об этом. Когда они со старшим Храповицким покинули Москву, домовые сплетники довольно долго это обмусоливали. Почти все недоумевали: как такая дружная семья так быстро распалась? Неужели из-за того, что Олег Храповицкий участвовал в кампании против Солженицына и Сахарова? Одни вставали на сторону Светланы Львовны, другие жалели Олега Александровича и Арсения. Потом всё это стало забываться, находились новые темы, чтобы посудачить. И вот Арсений снова здесь. Утром приехал, потом ушёл с братом и Аглаей Динской и вот возвращается один и «на рогах». Запах такой, что хоть закусывай. Что же такое происходит у Норштейнов? У них ведь ещё какой-то гость. Когда она у него спросила, к кому он идёт, ответил довольно грубо, мол, не её это дело. И только после того, как она пригрозила вызвать милицию, сообщил, что к Светлане Храповицкой. Что-то таких знакомых у Светланы никогда не водилось. Она, пока тот ждал лифта, поднялась на несколько площадок по лестнице, чтобы убедиться, что его ждут. Прислушалась. Вроде пустили. И до сих пор он там. Ладно. В конце концов, её дело, чтобы в подъезде был порядок. Надо будет Барковскую потом расспросить. Может, она знает, что за бардак сегодня творится у Норштейнов?

Арсений привалился к стенке лифта. Ключа у него, конечно, нет. Придётся опять звонить в дверь, как утром. Только сейчас всё ещё хуже. Или уйти? Петька Севастьянов хоть и поворчит, но пустит его. Можно связаться с ним из автомата с улицы Горького? Ещё не так уж поздно. Всё-таки суббота сегодня.

Что он наделал?!

Мать открыла очень быстро.

– А где Дима?

– Они с Аглаей ещё немного погулять решили.

– Что значит, решили погулять? Ты знаешь, сколько времени? Они во дворе? – взбеленилась Светлана.

– Да. Они во дворе. А я что-то продрог и устал.

– Иди отдыхай. Я тебе постелила. У Димки на раскладушке. Сейчас я оденусь и спущусь за ним. Ишь ты! Гулять он вздумал! – Светлана Львовна нагнулась и достала из обувного шкафа сапоги.

– Не надо, мама! – Арсений взял её за локоть. Потом отпустил. Светлана Львовна вопросительно смотрела на него. – Он сегодня заночует у Аглаи. Так будет лучше. Ему нужно время, чтобы всё пережить.

– Что пережить? Что случилось? На вас напали? Ты пьяный? Ты его напоил? Вы выпили? Ему плохо? Говори! – завопила женщина.

Саблин на её крик вышел в прихожую.

– Я ему всё рассказал. Про твоего Волдемара. Вон про него. – Арсений подбородком указал на объект своей ненависти.

– Что рассказал? – ещё не ощущая масштаба катастрофы, спросила Храповицкая.

– Что он твой любовник. Что из-за него ты выгнала отца. И меня. И что он сидел в тюрьме…

– О боже! – Светлана села на табуретку в коридоре и схватилась за сердце. – О боже!..

Саблин кинулся к Свете, вмиг побелевшей:

– Что? Сердце?

Та кивнула.

– Какие лекарства дома есть?

– Аптечка в кухне. – Она застонала.

Саблин, зло глянув на Арсения и поморщившись, поспешил в кухню. Сын смотрел на мать. Узнавал и не узнавал её. Родная чужая женщина.

Вскоре Волдемар вернулся и дал Светлане нитроглицерин. Потом помог ей подняться и повёл в спальню.

Арсений остался в прихожей. Его обуревало чувство, что он победил и теперь один наслаждается видом опустевшего поля битвы.

Никого не было жалко.

И себя тоже.

Он тихо разделся и прошёл в Димкину комнату. Растянулся на раскладушке. Рядом лежали домашние штаны и пижама. Похоже, братнины. Дедовского спортивного костюма нигде не было. Мать, видно, убрала его. А как хорошо было бы сейчас надеть его, закутаться в одеяло, согреться. Голова немного кружилась. Перед тем как заснуть, он успел подумать: «Саблин с мамой, Аглая с Димкой, а я никому не нужен».

Если бы Лев Семёнович слышал то, что происходило в коридоре, он, наверное, не выдержал бы.

Но старый композитор крепко спал.

Аглая настигла Димку как раз около той лавочки на детской площадке, где он застал её когда-то плачущей и принялся успокаивать. Теперь пришла пора ей утешать его. Он больше не убегал, просто сел на скамейку, сгорбился, не ведая, куда девать руки, ноги, себя, куда ему идти и что предпринять. Она встала рядышком, коснулась его плеча. Он никак не отреагировал. Кипевший в нём только что праведный гнев остыл и теперь сковывал его. «Нет ни единого шанса на то, что всё услышанное им от брата удастся забыть, – горевал он. – И остаться в стороне он не имеет права». Но как ему себя вести? Впервые в жизни он встал перед необходимостью не только принять самостоятельное решение, но и в одиночку перенести его последствия.

Он не позволит больше себя использовать, не будет заложником чужих ссор. Он вырос.