Концертмейстер полностью

В первую же неделю службы он в кровь стёр ноги во время занятий по строевой подготовке. Оркестр готовился к ноябрьскому параду. По существовавшему тогда распорядку после прохождения войск по Дворцовой площади полк, составленный из гарнизонных оркестров, перестраивался и строевым шагом, не прекращая играть, проходил перед трибуной, на которой располагались окружные военные начальники. Сплоховать было никак нельзя, потому тренировали солдат с нечеловеческим остервенением.

Арсению никак не удавалось овладеть навыком правильно завязывать портянки. Сколько он ни пробовал, всё равно оставались зазоры и складки. Это в итоге привело к тому, что после одной из строевых экзекуций кожа на большом пальце правой ноги у него фактически целиком отошла от мяса, окрасив портянки и сапоги кровью. Усов, когда увидел это, чертыхался долго и яростно:

– И чего тебя к нам принесло? Лучше бы уж тебя по здоровью отмазали. Как быть теперь с тобой? Ступай в клинику. Там тебя подлечат. А потом я тебя лично буду учить портянки завязывать. Салага!

Окна клиники выходили на улицу Лебедева. Напротив наводил тоску серый фасад здания Артиллерийской академии.

В палате лежали ещё шесть человек, в основном служащие первого года. В лечебные учреждения Военно-медицинской академии свозили хворающих солдат со всего гарнизона. В эти больничные дни от своих товарищей по несчастью Арсений вдоволь наслушался разных ужасов. Так, в одной из военных академий солдат роты охраны, не выдержав издевательств старослужащих, прострелил себе ногу. Теперь его отправят под трибунал за самострел. Другого парня зверски избили, и у него после этого отнялись ноги. До конца дней он останется инвалидом. Арсений узнавал о существовании таких отвратительных издевательств в Советской армии, в которые трудно было поверить, да он и не поверил бы, расскажи ему о них кто-нибудь полгода назад. «Деды» заставляли молодых лизать им сапоги, ездили на них верхом наперегонки, заставляли драться друг с другом до крови за право сделать глоток воды.

Слушая всё это, Арсений поражался, как такое возможно? Неужели никто из офицеров не в состоянии это прекратить? В итоге пришёл к горькому выводу, что командному составу нет до этого никакого дела.

Кроме парадов, военно-оркестровая служба состояла в основном из выездов на похороны, на жаргоне «жмуры», и на развод в комендатуре, не считая обычных для любого солдата уставных премудростей.

В обиход Арсения вошли подъёмы и одевания за 45 секунд, суточные наряды, когда надо было 24 часа провести на ногах около тумбочки дневального в коридоре расположения, тщательнейшее мытьё солдатских туалетов (так, чтоб блестело), а также строевая и беговая подготовка. Ко всему прочему старшина Усов частенько отправлял своих солдат по просьбе старшин других подразделений на помощь в тяжёлых работах по перетаскиванию чего-то с места на место, а также на разгрузку грузовиков около продовольственных складов. Один раз на спину Арсению швырнули мешок с картошкой с такой силой, что ему показалось, будто в спине у него что-то треснуло.

Однако потом расходился.

Молодой солдат в первые дни настолько растерян и унижен, что является прекрасной мишенью жестоких шуток, доводящих старших до гомерического хохота.

В оркестре Военно-медицинской академии существовало два эксклюзивных «развода». Оба были связаны с первым выездом «духа» на «жмур». Первый помягче: старослужащие приказывали салабону во время похоронной церемонии выйти и произнести речь от оркестра памяти усопшего. Текст советовали заранее написать и выучить. Второй пожёстче: бойца посвящали в то, что под головой у покойника лежит конверт с деньгами для оркестра и боец обязан подойти и вытащить его. Арсений в силу своей доверчивости чуть было не попался на второй, но, когда он уже шагнул к гробу, кто-то из старослужащих сжалился над ним и дал отбой.

Первые недели службы его мучили все существующие виды тоски.

Он дико, до желания выть и биться головой об асфальт, скучал по Лене, но эта тоска имела оттенок обречённости, с ней надо было справиться, ведь, даже когда он демобилизуется, Лену он не увидит. Также он страдал оттого, что не общается с отцом. Особенно добавляло горести, что их квартира на Куйбышева находилась так близко, но о том, чтобы туда попасть, нельзя и помыслить. Увольнения ему пока не полагались, а решиться на самоход – сродни самоубийству. Даже если повезёт не нарваться на патруль, старослужащие не простят. Право на самоволку, на пользование гражданской одеждой надо было заслужить, влившись в некую корпорацию; на это требовалось негласное благословение или командира отделения, или одного из лидеров тусовки старослужащих. И ещё он болезненно грустил по городу, по его улицам, площадям, скверам, по Летнему саду, по Петропавловской крепости и Исаакию, которые теперь отделяла от него непреодолимая реальность КПП.

Он в армии или в тюрьме? Ответ просился сам собой. Но в чём он провинился?