Концертмейстер полностью

Весь её пафос по поводу подлости отца, подписавшего хулу антисоветским деятелям, ничто по сравнению с её интрижкой с Волдемаром Саблиным!

Весь оставшийся день Арсений провёл в сомнениях. Что делать? Мать живёт двойной жизнью. Содержит постороннего мужчину. Судя по датам переводов, это продолжается уже не первый месяц. Как ему это всё в себя впустить? Как смириться с этим? Или не смиряться?

Подтверждает ли это, что загадочный Саблин её любовник? Проговаривая и взвешивая на языке это слово, он морщился, как от кислого. И кто этот Волдемар Саблин? Это с ним он видел мать неделю назад из окна высотки на Котельниках? Да с ним, конечно. С кем же ещё? Она целовала его так, как не целуют никого, кроме любимых мужчин. А кому, кроме любимого мужчины, она может посылать деньги втайне от семьи.

Надо сказать, что Арсений к своим годам представление о взаимоотношениях мужчин и женщин имел скорее умозрительное, нежели чувственное. Фанатичная преданность музыке заняла в нём и ту часть его юной жизни, которую иные отдают мнимым, чуть истеричным первым влюблённостям, нелепой пубертатной суете, азарту начального взросления, неизменно граничащего с пошлостью. Будь в его биографии хоть крохотная страничка, связанная с противоположным полом и влечением к нему, он бы воспринял всю эту драму чуть по-другому: попытался бы войти в положение мамы, попробовать понять её. Но на такие характеры, какой сложился к той поре у Арсения, подобные ситуации наезжают, как поезд на зазевавшегося на рельсах пса.

Ночью сон отказывался закутывать его в свои прозрачные покрывала, шарахался от него, испуганно смотрел со стороны.

До утра он промаялся, всё же надеясь уснуть. Нечто большее, чем он сам, неуклюже билось и корёжило его.

Как только рассвет утвердился над городом окончательно, выкрасив все городские здания на свой прихотливый манер и привнеся в мир щемящую остроту неизбежной смены времени суток, он определился окончательно с тем, как ему следует теперь поступить.

Несмотря на ранний час, электричка до Владимира наполнилась людьми под завязку, до стояния в проходах, толчеи в тамбурах и неприятной близости всех друг к другу. Правда, минут через сорок после череды пыльных пригородных станций с маленькими вокзальчиками народу поубавилось. Нагруженные всевозможной поклажей дачники перемещались из электропоездов в свои шестисоточные поместья.

Весеннее Подмосковье в окнах захлёбывающегося от колёсного стука вагона трепетало зеленью придорожных кустов, цеплялось за землю неказистыми железнодорожными постройками, открывало бескрайний простор с неровными видами полей и перелесков. Долгое путешествие подействовало на Арсения успокаивающе. И это спокойствие подарил ему… Чайковский. Ведь он едет к дому на улице Чайковского, и это, как ни странно, обнадёживает, хотя цель его нынешней затеи всё ещё туманна и непредсказуема. О чём он спросит человека, которого собрался навестить? И хватит ли у него в итоге смелости что-то предъявить ему? Пока улица Чайковского ещё далеко, решимости у него хоть отбавляй. А вот когда он подойдёт к дому? И как выглядит этот дом?

Скоро ему предстоит участвовать в конкурсе Чайковского, и в первом туре он исполнит знаменитую фортепианную «Думку». Как размашисто, словно бесконечное минорное арпеджио, распространился Пётр Ильич по его жизни! Ещё и памятник ему в двух шагах от дома.

Иногда он задрёмывал, но не крепко, неловко, и тут же просыпался.

Во Владимире прежде ему бывать не приходилось…

По пути он проголодался. Во владимирском вокзальном буфете купил бутерброд с сыром, который, несмотря на голод, доесть не смог. Хлеб был чуть влажный, масло отдавало горечью, а сыр показался почти безвкусным. Плюс зрелище обсиженного мухами прилавка никак не выходило из головы. «Сколько же мух побывало на этом куске хлеба с маслом и сыром, пока его мне не продали?» – дивился Арсений.

Подташнивало.

Выйдя на привокзальную площадь, он расспросил дежурного милиционера, как ему найти улицу Чайковского. Тот сначала хмурился, словно его просят о чём-то неприличном, потом, вяло цедя слова и рисуя в воздухе некую траекторию, обрисовал юноше маршрут.

Во Владимире по московским меркам – всё близко. Поэтому Арсений довольно скоро достиг искомого дома.

Кирпичная пятиэтажка, жильцу которой мать регулярно отправляла деньги, выглядела типично для неторопливо-советской провинции. На ближних лавочках – ряды наблюдательных бабушек в обязательных платочках, на балконах – бельё, развешанное на чуть изогнутых под тяжестью мокрой ткани верёвках, на щербатых тротуарах у маленьких бордюров – несколько не новых «москвичей» и один совсем уж древний «запорожец». Парадной стороной дом выходил на улицу, весьма широкую и шумную, а тыльной, там, где подъезды под железными козырьками, – во двор, насыщенно-зелёный и свежо пахнущий.

На квитанции, которую он нашёл у матери, конечно, был номер квартиры, но от волнения он выскочил из головы. «Надо спросить у кого-нибудь, где живёт Саблин. Наверняка здесь все друг с другом знакомы. Дом небольшой».