Концертмейстер полностью

– Не будем обольщаться, – начала Прозорова резко и чуть картинно, – теперь всех нас потянут на Лубянку. Что? Что вы молчите? Думаете, вас это минует? Чёртов математик, договорился.

– Не надо так о Евгении. Не надо. Ему сейчас ужасно, – сказал Франсуа с чуть карикатурным акцентом и поднял руку, как дирижёр, намеревающийся дать оркестру знать, что музыка кончилась.

– Почему не надо? Вам, Франсуа, тоже есть о чём задуматься. Может, следили за вами? Нет? И через Евгения подбираются к вам? Вы не шпион, случайно? Говорят, в посольствах все шпионы. Вдруг всё это из-за вас?

– Вера, мы сюда не ругаться пришли. Прекратите. Мы собрались здесь, чтобы о чём-то договориться. Понять, как нам вести себя. – Франсуа нервничал, но дипломатическая выучка позволяла ему это не показывать. – Наверняка у вас, если вызовут, станут допытываться, кто как себя вёл, кто ругал Сталина и советскую власть. Как вы собираетесь на это отвечать?

– Конечно, мы ничего не будем подтверждать. Тем более мы почти ничего не знаем о Евгении толком. Как он арестован? При каких обстоятельствах? – Шнеерович вёл себя так, словно имел полное право говорить от лица всех.

– Ты думаешь, на Лубянке перед тобой отчитываться станут? – зло хохотнула Генриетта.

– Может быть, обратиться в МГУ? – продолжил рассуждать Михаил, не реагируя на издёвку. – Ведь он там защищался. Скорее всего, именно МГУ отправил его на работу в Черновцы. Не сам же он туда подался. Да, точно. Его послали туда преподавать математику. На Западную Украину никто не хотел ехать. Там ещё неспокойно. Банды всякие. А он согласился.

– Откуда ты всё знаешь? – недобро поинтересовалась Вера.

– Я его встретил летом. Случайно. Мы немного поболтали. – Михаил потупился, будто его уличили в чём-то неприличном.

– А что ты, Шуринька, молчишь? – Генриетта повернулась к Лапшину.

Лапшин вздрогнул. Голос Платовой, такой громкий и неприятный, воткнулся в него и, казалось, прошёл до самой середины головы, болью резонируя в глазах.

– Тебе плохо? – продолжила Генриетта. – На тебе прям лица нет. Франсуа! Дай Саше воды.

Французский дипломат неуверенно огляделся, потом подошёл к посудному шкафу и открыл дверцу. Внутри стоял пузатый ребристый графин.

– Вот. Только водка. – Он снял стеклянную пробку, понюхал. – Да. Это водка… Вода, наверное, на кухне.

– А давайте водки выпьем? – предложила Прозорова… – Что уж теперь! Хуже точно не будет.

– Да. А то что-то холодно, – ответил Шнеерович снова за всех. – Интересно, когда Людмилу отпустят?

– Скорей бы, – откликнулась Прозорова. – Если сегодня она не вернётся, значит ей вменяют что-то серьёзное. И возможно, мы её никогда больше не увидим.

А в кабинете на Лубянке Аполлинарий Отпевалов сидел в наушниках и, светло и беспечно улыбаясь, слушал всё, что говорилось в квартире в Борисоглебском переулке.

Пока его план исполнялся неукоснительно.

Операция плавно входила в следующую фазу.

После первого глотка коктейль «Шампань-коблер», так рекламируемый Аглаей, показался Димке отвратительным. Но сказать об этом девушке он побоялся. Её хорошее настроение обернулось для него испытанием, почти обузой, так он боялся ей его испортить.

– Ну, как тебе эта штука? – Аглая пока не прикоснулась к своей порции. – Понравилось?

– Угу. – Димка судорожно глотал слюну, чтобы заглушить во рту сладкий спиртовой привкус.

– Давай тогда хоть чокнемся. – Аглая подняла свой бокал и потянулась к Димке.

Он сделал то же самое, но чересчур поспешно, и потому два стеклянных сосуда столкнулись друг с другом на грани аварии.

Аглая смешно поморщилась:

– Ты медведь, Димка. В комитете комсомола, небось, не учат, как чокаться с девушкой.

Динская расхохоталась, а Димка надулся:

– Не буду тебе больше ничего рассказывать.

Совсем недавно он поведал ей, что его избрали в комитет комсомола школы, и она потом долго трясла его руку и называла «товарищ».

– Ладно. Не обижайся. У нас в консерватории тоже комитет комсомола есть. Дело это нужное, никто не спорит. Тем более сейчас всё меняться будет в стране.

В том, какие в стране должны произойти перемены, Аглая, разумеется, мало разбиралась. Разговоры на эту тему слышала только от отца с матерью. И теперь повторила их слова.

Момент, когда он почувствовал себя неожиданно раскованно, Димка пропустил и никак не связал его с воздействием спиртного. И вот они уже разговаривали как обычно, перескакивая с одного на другое, ничего не пытаясь скрыть или недосказать.

Влюблённость Димки в Аглаю не была пока ещё устроена плотски, её суть – подростковое желание восхищаться кем-то, боготворить, страдать от недоступности объекта и снова искать её благосклонности, мечтая о взаимности и боясь представить её.

Аглая уже имела сексуальный опыт, и довольно богатый. Но к Димке она испытывала нечто особое: его целомудрие, хоть она и до конца себе не признавалась в этом, заводило её. «Спать я с ним не буду, – убеждала она себя, – но как приятно, что он влюблён в меня, у него такие яркие и красивые губы, всё в нём такое свежее, его так тянет распробовать».