Концертмейстер полностью

– Не знаю что! У кого-то язык слишком длинный. Не у этой ли болтушки Норштейн? И как-то уж подозрительно она себя вела сегодня. Вам не кажется?

Тишина на время установилась такая, что слышалось трение снежинок о воздух.

– Люда права, – начала Прозорова, – наш сегодняшний сбор могут истолковать против нас. Времена сейчас, сами знаете, какие. Борьба с космополитизмом идёт полным ходом. А Евгений по матери еврей…

– Тем более дико в чём-то обвинять Светлану. – Генриетта затушила папиросу о край лавки и, не найдя взглядом урны, щелчком отбросила окурок в снег. – Она – добрая девочка. Немного экзальтированная, но не более. Им сейчас всем нелегко. Мама мне рассказывала, что у них в Минздраве такое творится!.. Евреев стараются уволить при любой возможности. Света – студентка. Ей тоже надо быть настороже. Выгонят за фамилию и не поморщатся.

Никто не стал с этим спорить.

Франсуа немного выпятил грудь и вымолвил подчёркнуто бравурно:

– Что бы вы сейчас тут ни говорили, ужин отменять нельзя ни при каких обстоятельствах. Предлагаю немедленно отправиться в ресторан! В «Метрополь»! Гульнём на славу. Когда ещё соберёмся все вместе?

– А почему нет? – Прозорова улыбнулась. – Они хотят, чтобы мы их боялись, а мы будем веселиться.

Пару дней назад Светлану пригласила в гости Генриетта Платова, попить чайку, потрепаться. Их дружба, пережившая немало потрясений, до сей поры не иссякла, хотя порой и прерывалась на неопределённое время. Лев Семёнович поначалу не поощрял её, помня давний отказ матери Генриетты Зои Сергеевны в просьбе устроить Марии Владимировне консультацию у хорошего кардиолога, но с годами острота обиды притуплялась, да и новые обстоятельства почти всегда сильнее старых. Зоя Сергеевна, кстати, в должности заведующей приёмной Минздрава прослужила до совсем недавнего времени. Ей удалось доказать свою незаменимость всем министрам, с которыми доводилось работать. И только совсем уж почтенный возраст побудил её попроситься на покой. Перед Норштейнами она реабилитировалась в последние годы жизни Марии Владимировны, лично попросив главного онколога страны Николая Блохина содействовать тому, чтобы жена известного советского композитора не дожидалась необходимого лечения бесконечно долго. Академик Блохин просьбу выполнил. Светлана питала на этот счёт особую благодарность, поскольку в онкоцентре работал друг и однокурсник Волдемара. А Волдемар тогда для Светы воплощал всё самое лучшее и самое невозможное. И если его друг лечит маму, значит она выздоровеет.

Генриетта как-то поделилась со Светой, что мать очень переживает из-за того давнего отказа, но тогда «дело врачей» разгорелось не на шутку, и все так всего боялись, что она не решилась помочь жене еврея. Светлана кивала, соглашалась. Не видела никакого смысла всё это ворошить. Что уж теперь?

Удивительно, что жизнь никогда не отводила Светлану и Генриетту слишком далеко друг от друга. Ведь трепетная дружба в юности частенько оборачивается впоследствии полным отчуждением. Ранняя доверительность, слияние душ, обмен мечтами выставляют такие счета, которые невозможно оплатить. И этот долг саднит досадой – всё теперь не так, – разъедает, отдаляет, заставляет искать в других людях всё то, что потерялось в сердечных друзьях детства. И поиск этот, как правило, безутешен.

В конце пятидесятых Платовы выехали с Борисоглебского. Сначала они перебрались в однокомнатную квартиру недалеко от ипподрома, а теперь проживали возле метро «Аэропорт», на улице Черняховского, в небольшой, но на редкость рационально спланированной «двушке». После выхода на пенсию Зоя Сергеевна ещё добилась отдельно для себя однокомнатной квартиры в Бибиреве, позволив дочери и внуку существовать вполне комфортно.

Несмотря на всю разность судеб Светы и Генриетты, то, что они пережили в послевоенной нищей и разрушенной Москве, с кутерьмой её коммуналок и теснотой дворов, объединяло их навсегда.

Общая память иногда сильнее общих дел.

Конечно, весьма объёмные житейские заботы, сваливающиеся на советских дам в тот момент, когда юность теряется в дымке прошлого, не позволяли им коротать целые дни в разговорах, но всё же, пожалуй, ни с кем у Светланы не сложилось отношений более трогательных, чем с Генриеттой, а Генриетта ни с кем так долго не дружила.

Между тем Светлана до последнего порывалась отменить сегодняшний визит. Приезд Арсения и его сообщение о тяжёлом состоянии Олега подразумевали, что все планы меняются.

Она давно приучила себя к несчастьям.

Уже и мысли не возникало, что её старший сын поймёт её, простит и вернётся домой.

Да и Волдемара она, скорее всего, больше не увидит.

То, что окружающий её мир с какого-то момента решительно отторг её, иногда даже радовало. Быть счастливой в стране, где худшие без конца побеждают лучших, неприлично; подстраиваться под порядки, выдуманные теми, кто стремится подавить человеческую личность, недопустимо. Пусть её считают стервой и скандалисткой! Пусть смеются над ней! Пусть ненавидят её! Только бы не затягивали в своё стадо! Так, как подлец Олег утянул Арсения.