Концертмейстер полностью

– А как же. – Дед разливал кипяток по чашкам, куда до этого плеснул насыщенной и пахучей заварки. – Ровно столько раз, сколько мне лет. Так положено…

– Ну, ты титан. – Арсений бросил в кружку два прямоугольничка кускового сахара.

Предложение деда побаловаться на кухне чайком Арсений воспринял с энтузиазмом. Он действительно озяб. Выпить чего-нибудь горячего явно не было лишним.

Окно в кухне, единственное в их квартире, выходило в то хаотичное скопление невысоких строений между их домом и домом на улице Горького, которое и двором-то не назовёшь. Войдя вслед за дедом на кухню, Арсений подошёл к изрисованному морозом оконному стеклу и засмотрелся вниз. Контуры непонятных кургузых зданий, около которых, сколько себя он помнил, гужевались дворники, грузчики, официанты, повара и прочая обслуга ресторана Дома композиторов, сверху смотрелись не так нелепо, как с земли, и даже содержали в сочетании своих линий намёки на некоторую гармонию. Сейчас на их низких крышах плотно лежал аккуратный снег, выравнивая и исправляя просчёты тех, кто все эти безобразия проектировал. Как давно он не наблюдал этой картины. Помнится, в Доме композиторов служил пожилой вахтёр Григорий, питавший к маленькому Арсению удивительную любовь, приводившую к тому, что у мальчика в карманах неизменно скапливались разные леденцы и ириски. Интересно, он ещё жив? Надо спросить у деда.

На вопрос Арсения о судьбе вахтёра Лев Семёнович ничего толком не ответил, сказал только, что давно его не видел.

Нынешний длинный, как многочастное произведение, разговор деда с внуком разительно отличался от тех, что они вели при своих тайных встречах в эти одиннадцать лет. В тех жило что-то незаконное, неправильное, порождающее недоговорённости, сводившее всё к простой идентификации факта общения, к констатации того, что им ещё есть о чём поболтать.

Теперь же они могли обсудить всё, что хотели.

Первым делом без обиняков Арсений выяснил у деда, как развивались события, пока он спал.

Лев Семёнович весьма подробно описал внуку, как мать звонила в Бакулевский, как нервничала перед этим звонком, как в итоге ей там сообщили, что Олега перевели в общую палату и завтра его можно будет навестить. Старому композитору надо было, чтобы Арсений зацепился за эту информацию и так, потихонечку, шаг за шагом, восстанавливал в себе образ потерянной матери, потерянной семьи, потому что, не создав сперва внутри гармонию, как за всю свою жизнь убедился Норштейн, нечего и помышлять, что она появится извне.

– Она собирается его посетить? – Арсений вдруг разволновался: не в слишком ли сильный шок превратится для отца это возможное посещение той, которая в своё время изгнала его.

– Пока сказала, что не против, если мы втроём: я, ты и Дима – съездим к нему.

– Сказала, что не против? Какая прелесть! – Всё одиннадцатилетнее варево обиды заклокотало в Арсении и чуть не выплеснулось оскорблением, но он сдержался.

– Не будь чересчур строг к матери. Жизнь и так к ней не так уж милосердна.

– А где она сейчас?

– Пошла к Генриетте. Ты же помнишь Платовых…

– Нельзя было перенести?

– Ты должен её понять. Твоё сегодняшнее появление произошло так внезапно. Генриетта – её самая давняя подруга. Возможно, ей необходимо с ней поделиться. Думаешь, она не переживала все эти годы?

Арсений горестно покачал головой: знал бы дед подлинную причину их семейной драмы, причину по имени Волдемар Саблин. Интересно, он уже вышел на свободу? Сколько ему в итоге дали? Наверное, если поискать, то у матери отыщется целая связка его писем. А жив ли он вообще? В своих не частых, но яростных размышлениях о пропагандисте «Архипелага ГУЛАГ», пойманном на этом и привлечённом к ответственности, Арсений никогда не рассматривал возможность того, что тот уже мёртв. А ведь не так уж это и невероятно.

Вспомнив о Саблине, о тех днях, когда он случайно из окна котельнической высотки увидел его идущим с мамой по Большому Устьинскому мосту, о своём тогда горячечном состоянии и о посещении Владимирского управления КГБ, Арсений расстроился. Не из-за того, что эти воспоминания возвращали его к тому, что гонишь от себя при любом намёке, – пожалуй, он не ответил бы сейчас на вопрос, кто ему был более омерзителен: сломавший его семью Саблин, владимирские бабушки-стукачки, донёсшие о его интересе к злосчастному Волдемару в органы, когда он пытался его разыскать, или же похожие на строгих кукол, опасно вежливые офицеры КГБ, мурыжившие его на допросе почти шесть часов, – просто он понимал: если позволит сейчас этим обесцветившимся, но не потерявшим угрожающую жестокость образам всплыть из дальних уголков памяти, куда он их так усердно заталкивал все эти годы, беды не миновать, сила этих проклятых прошлых обстоятельств может снова вытолкнуть его из родного дома. Изменившееся ненадолго выражение лица Арсения Лев Семёнович истолковал как признак недоверия к материнской искренности и поспешил его разуверить:

– Мне почему-то кажется, что она завтра с нами пойдёт в больницу.