Концертмейстер полностью

Временами Светлана даже испытывала удовлетворение от разрыва со старшим сыном. Не исключено, что, останься он с ней, а не последуй в Ленинград вслед за своим тряпкой-отцом, пропасть между ними только бы увеличивалась. Арсений жил по своим выдуманным законам, где со злом не вступают в схватку, а пытаются побороть его в себе, улестить его собственной причастностью к мировой гармонии, убеждают себя, что только так и надо. В этом он вылитый дед! Какая чушь! Заранее признавать поражение в битве со злом и не попытаться что-либо изменить. Низко и недостойно.

Она не спрашивала себя, что конкретно изменила она. Ответ мог оказаться весьма неопределённым. Но она, по крайней мере, стремилась, бросала вызов. Да, не такой уж значительный. Ей далеко в этом до Волдемара. Жаль, поздно она осознала, что в этой стране на самом деле творится. Может, Арсений тоже прозреет? Или уже прозрел? Нет. Вряд ли. Сколько бы лет ни прошло, он останется в своей музыке, в своих иллюзорных представлениях о мире. Есть люди, способные меняться, но её сын не из таких. Иначе как объяснить то, с какой лёгкостью он убедил себя, что отец лучше матери? И домой-то приехал только потому, что его отец заболел. Заболей она, он бы вряд ли приехал.

С Димкой сложнее, продолжала размышлять Светлана Львовна. У него есть шанс дождаться, когда этот человеконенавистнический режим рухнет. Ведь, как говорил Волдемар, советского гноя уже так много, что скоро он начнёт истекать. Мальчика надо успеть подготовить ко всему. К тому, что он застанет совсем другую жизнь. Но как? В воспитании младшего сына она металась, то полагая, что надо насытить его детство до предела всевозможными удовольствиями, то бросаясь в другую крайность, намеревалась строгостями и запретами вырастить в нём бойца. К сожалению для неё и к счастью для Димы, ни того ни другого у неё не выходило до конца, да и Лев Семёнович многое, по мнению Светланы, портил, тихо, но настойчиво распространяя свою опеку над внуком.

Увидев Арсения в дверях, она сначала испытала шок, а потом плохо отдавала себе отчёт в происходящем, ведя себя с сыном так, как ведут себя с любым гостем, – раздеть, предложить тапочки, угостить чем-нибудь. Но вот беда: Арсений – не гость. Он её сын. И привела его в дом на Огарёва не тоска по ней, а желание призвать её к сочувствию.

Он не оставил ей шанса бросить ему в лицо, что ей наплевать, как себя чувствует его отец.

Он задал ей траекторию, по которой она, хочет того или нет, обязана продвигаться.

После того как Светлана Львовна под жаждущими взглядами отца и младшего сына позвонила в Бакулевский институт, куда угодил Олег (естественно, после визита в ЦК партии, куда ещё могли вызвать этого верного слугу режима!), она порывалась набрать номер Платовой и извиниться за то, что не сможет прийти.

Но потом поменяла решение. Общество Генриетты сейчас не помешает.

Арсений всё равно спит.

Отдельная палата в Бакулевском институте сердечно-сосудистой хирургии больше напоминала номер в пансионате или в курортном санатории. Помимо санузла с душем, имелся цветной телевизор «Юность», правда не работающий, на окне белели свежепостиранные лёгкие шторы, постельное бельё пахло хрустящей свежестью, настольная лампа претендовала на некий особый дизайн, и даже розетки на покрашенных стенах выглядели как-то особенно аккуратно. Другой бы пациент, избавленный от тягот совместного клинического существования, наполненного запахами медикаментов, спёртым духом половых тряпок и регулярными малоаппетитными дуновениями больничного общепита, ликовал бы, но Олег Храповицкий пребывал в смятении.

Он не переносил пафоса. Излишний надрыв, сентиментальность, всякого рода напускная «цыганщина» вызывали в нём отторжение. Высшим достижением словесности он считал прозу Пушкина, с её фразовым покоем и исчерпывающей лаконичностью. Из композиторов обожал Гайдна и жалел, что в репертуаре сына его произведений совсем немного. Бывало, Арсений сильно дулся на отца, когда тот начинал разглагольствовать о том, что Шопен фальшиво слезлив и, если вместо одного пассажа сыграть другой, большой разницы не будет. Однако надо заметить, что Олег Александрович позволял себе такую язвительность в адрес польского романтика лишь в редких случаях, если шёл на поводу у своего скверного настроения, которое, в общем, посещало его нечасто.

Он умел владеть собой. Сдержанность считал одной из высших добродетелей. Наверное, поэтому сердце и сдало.

Кто много носит в себе, неизбежно оставляет тяжесть на сердце.